Кобб.
– Холиц! – снова окликаю я.
– Не иду это, – говорит Холиц.
– Что он сказал? – спрашивает Конни Нова.
– Сказал, что не идет это, – отвечаю я.
– Что не идет? О чем он? – хочет знать Рик.
– Что? – говорит Картошка. – Я не расслышал.
– Он сказал «не иду это». По-моему, он бредит. Лучше отвезите его в больницу, – говорю я. И вспоминаю про Харли и правила. – Вам не следовало здесь быть. Никому из вас. У нас правила. А теперь давайте везите его в больницу.
– Давайте отвезем его в больницу, – говорит Картошка, будто сам только что это придумал.
Возможно, он пьянее всех. Во-первых, не может стоять прямо. Его шатает. И еще он постоянно переминается на месте. Волосы у него на груди белоснежные в свете фонарей бассейна.
– Я пригоню машину. – Это патлатый. – Конни, дай ключи.
– Не иду это, – говорит Холиц. Полотенце уже на подбородке. Но рана-то у него на лбу.
– Дайте ему вон тот махровый халат. Нельзя в больницу в таком виде. – Это говорит Линда Кобб. – Холиц! Холиц, это мы.
Она ждет, потом забирает стакан виски у Холица и пьет.
Кое-где в окнах видны жильцы – смотрят, что за шум внизу. Зажигаются огни.
– Идите спать! – кричит кто-то.
Наконец патлатый пригоняет «датсун» Конни из-за здания и подъезжает близко к бассейну. Включен дальний свет. Патлатый взревывает мотором.
– Бога ради, идите спать! – кричит тот же человек.
Другие жильцы подходят к окнам. Я жду, что вот-вот выйдет Харли, в шляпе, кипя от злости. Потом думаю: нет, он все насквозь проспит. О Харли можно забыть.
Картошка и Конни Нова встают по обе стороны от Холица. Холиц не может идти прямо. Его шатает. Отчасти потому, что он пьян. Но конечно, он и повредил себе что-то. Его сажают в машину, и все прочие тоже набиваются внутрь. Бетти влезает последней. Ей приходится сесть кому-то на колени. Потом они уезжают. Тот, кто раньше кричал, с грохотом захлопывает окно.
Всю неделю Холиц сидит дома. Я решаю, что Бетти, должно быть, уволилась: она больше не ходит мимо окна. Завидев мальчиков, я выхожу и спрашиваю напрямик:
– Как ваш папа?
– Он поранил голову, – говорит один мальчик.
Я жду в надежде, что они еще что-нибудь скажут. Но нет. Они пожимают плечами и идут в школу, неся мешки с обедом и папки с тетрадями. Позже я жалела, что не спросила про их мачеху.
Когда я вижу Холица – он стоит, обмотанный бинтами, у себя на балконе, – он даже не кивает. Ведет себя так, будто я чужая. Будто он не знает меня или не хочет знать. Харли говорит, что с ним обращаются так же. Он этим недоволен.
– Что с ним такое? – хочет знать Харли. – Чертов швед. Что у него с головой? Подрался, что ли?
Я ничего не отвечаю на вопросы Харли. Вообще молчу об этой истории.
В то воскресенье, днем, я вижу, как один из мальчиков выносит ящик и ставит в машину. И возвращается наверх. Но вскоре снова спускается с другим ящиком и тоже ставит в машину. Тогда я понимаю, что они готовятся к отъезду. Но не говорю Харли. Он и так скоро все узнает.
Наутро Бетти присылает к нам мальчика. Он приносит записку, в которой Бетти извиняется и сообщает, что им нужно съехать. Дает адрес своей сестры в Индио, куда, как она пишет, мы можем отправить залог. Отмечает, что они уезжают за восемь дней до окончания оплаченного срока. Надеется, что, может быть, им вернут хоть часть оплаты, хоть они и не предупредили за тридцать дней. Пишет: «Спасибо за все. Спасибо, что сделали мне прическу тогда». Подпись: «Искренне ваша, Бетти Холиц».
– Как тебя зовут? – спрашиваю я мальчика.
– Билли.
– Билли, передай, что мне ужасно жалко.
Харли читает записку и говорит, что скорее ад замерзнет, чем они получат назад хоть что-то от «Фултон-Террас». Говорит, что не может понять этих людей. «Таких, которые плывут по жизни, будто мир им что-то должен». Он спрашивает меня, куда они едут. Но я понятия не имею, куда они едут. Может, назад в Миннесоту. Откуда мне знать, куда они едут? Но не думаю, что они едут назад в Миннесоту. Мне кажется, они едут куда-то еще попытать удачи.
Конни Нова и Картошка в шезлонгах где всегда, по сторонам бассейна. Они поглядывают, как мальчики Холица носят вещи в машину. Потом выходит сам Холиц с ворохом одежды через руку. Конни Нова и Картошка кричат и машут. Холиц смотрит на них, будто незнаком. Но потом поднимает другую руку. Просто поднимает, и всё. Они машут. Тогда Холиц тоже машет. Продолжает махать, даже когда они уже перестали. Выходит Бетти и касается его руки. Она не машет. Даже не смотрит на них. Что-то говорит Холицу, и он идет к машине. Конни Нова ложится на шезлонг и тянется прибавить звук в радиоприемнике. Картошка держит солнечные очки и какое-то время наблюдает за Холицем и Бетти. Потом закрепляет очки на ушах. Устраивается поудобнее в шезлонге и дальше выжаривает уже дубленную солнцем шкуру.
Наконец они погрузились и готовы двигаться дальше. Мальчики сзади, Холиц за рулем, Бетти рядом с ним. Совсем как тогда, когда они приехали.
– На что ты смотришь? – говорит Харли.
Он устроил себе перерыв. Сидит в своем кресле, смотрит телевизор. Но теперь встает и подходит к окну.
– Ну вот, уезжают. Незнамо куда, и незнамо что там делать. Чокнутый швед.
Я смотрю, как они выезжают с парковки и сворачивают на дорогу, ведущую к автостраде. Потом снова смотрю на Харли. Он устраивается в своем кресле. В руке всегдашняя газировка, на голове всегдашняя соломенная шляпа. Он держится так, будто ничего не случилось и никогда не случится.
– Харли?
Но конечно, он меня не слышит. Я подхожу и встаю перед ним, перед креслом. Он удивлен. Не знает, что и думать. Откидывается назад, сидит и смотрит на меня.
Звонит телефон.
– Давай возьми трубку, – говорит он.
Я не отвечаю. Почему я?
– Ну тогда пускай звонит, – говорит он.
Я нахожу швабру, тряпки, стальные мочалки с пропиткой и ведро. Телефон перестает звонить. Харли все еще сидит в кресле. Но телевизор выключил. Я беру главный ключ, выхожу и поднимаюсь по лестнице к квартире 17. Захожу и прохожу через гостиную на кухню – бывшую их кухню.
Столешницы вытерты, раковина и шкафчики чистые. Не так уж плохо. Оставляю припасы для уборки на плите и иду смотреть ванную. Пройтись стальной мочалкой, и все. Потом открываю
