Я сказал им это. Он жив, ведь он звал меня... Просто он не может выбраться. Он все еще там, под камнями...
Она ничего не понимает. Лампа мягко освещает их большую кровать с откинутым одеялом; а он продолжает:
— Где одежда? В шкафу?
— Антуан! Послушай, Антуан! Я должна тебе что-то сказать.
Но он вдруг, как подкошенный, падает боком на кровать. Верхняя половина его тела распласталась на постели, а ноги свисают на пол.
Он заснул сразу, глубоко, и ничто не может теперь вырвать его у сна, Тереза понимает это, когда снимает с него куртку, туфли, поднимает на кровать свисающие на пол ноги, переворачивает его на спину: он ничего не чувствует, беспомощный и послушный, как спящий ребенок. Ничто теперь не может вырвать его из объятий глубокого, бездонного сна.
Он лежит на спине, скрестив на груди руки; из полуоткрытого рта через равные промежутки времени вырывается громкий храп, похожий на скрип пилы, и измученная Тереза не может заставить себя лечь рядом с ним, как к тому призывает ее супружеский долг.
Она идет ночевать к матери.
VII
На следующее утро соседи удивлялись, видя, что Тереза направляется к своему дому. Удивлялись, что она не ночевала дома, с мужем, но воздержались от вопросов, заметили только:
— Что-то ты слишком рано... нужно дать ему хорошенько выспаться. Знаешь, эти мужчины, когда очень устанут, могут спать сутками... Бывало, что и трое суток подряд, да-да...
А было уже совсем не рано, около девяти часов.
Тереза колебалась, не решаясь войти.
— Да входи, входи, — говорили соседи. — Если он спит, ты его не разбудишь. А если он уже проснулся, то тем более ты не помешаешь...
Женщины засмеялись. Входя в дом и проходя в спальню, Тереза все еще слышала их смех.
Вдруг Тереза опять появилась на пороге:
— Боже мой! Боже мой!
— Что случилось?
— Вы не видели его?
— Кого?
— Антуана.
— Нет...
— О, господи! Его нет!
— А! Только и всего? Как ты нас напугала! Да он, наверно, просто вышел; пойди поищи его, он наверняка где-то тут, в деревне.
Но она отрицательно качала головой, не слушая их:
— Нет, нет. Я знаю, он опять ушел туда.
— Куда?
— Туда, наверх.
В это время как раз появились жандарм и представитель правосудия. Они прибыли из города, чтобы записать показания Антуана. Жители деревни указали им дом Антуана, и они направились к нему; подойдя к дому, они увидели на лестнице женщину, которая в отчаянии раскачивалась, схватившись руками за голову. Увидев их, она неестественно расхохоталась:
— А, вот и вы... Как раз вовремя! Вы пришли как раз вовремя!..
Потом вдруг, совсем другим тоном:
— О, ради бога, идите скорее туда! Он там, наверху! Ради бога! Неизвестно, что может случиться...
* * *
Он действительно был уже наверху.
Он вышел из дома задолго до рассвета. Охваченный безумием, он прошел в обратном направлении почти весь путь, проделанный им накануне; в белой нарядной рубашке и новом костюме подходит он к дому Бьола, стоящему недалеко от места, где уже начинаются камни, в это время года расцвеченные мхом в золотой, светло-желтый, светло-серый и темно-зеленый цвета; в трещинах огромных, с дом, камней растут всевозможные растения: черника, брусника, барбарис с жесткими листьями и плодами.
Он просовывает голову в приотворенную дверь:
— Есть тут кто-нибудь?
— Вы меня не узнаете?
— Ей богу, нет, — говорит Бьола.
— Антуан.
— Какой Антуан? У нас много Антуанов.
— Антуан... Ну-ка, посмотри на меня внимательно… Антуан Пон, из Аира.
— Не может быть!
Бьола пятится, не отрывая глаз от его лица.
Антуан снял шляпу, и лицо его теперь хорошо видно; Бьола мысленно округляет его, возвращает ему прежние краски.
— Постой!.. А ведь действительно! Это ты! Но откуда ты?
— Из-под камней, — отвечает Антуан, указывая рукой туда, в сторону обвала.
— Меня, как и других, засыпало во время обвала; но мне удалось выбраться.
— Не может быть!.. Как же тебе это удалось?
— Я полз на животе, на локтях и коленях... Полз семь недель...
— А сейчас ты откуда?
— Из деревни.
— Эй, Лутр, — кричит Бьола соседу, работающему поблизости. Тот подходит.
— Ты знаешь, кто это?
Лутр останавливается на некотором расстоянии, недоверчиво разглядывает Антуана.
— Нет.
— А ведь ты его хорошо знаешь. Ты наверняка видел его клеймо: А. П.
— Но у него такая тощая шея, и щеки такие ввалившиеся..
— А ты представь себе их покруглее.
— Пон!
— Ты угадал, это он. Иди же сюда, тебе нечего бояться...
— Лутр подходит и тоже спрашивает:
— Откуда ты?
Антуан опять указывает рукой на север, туда, где находятся пастбища и где виднеется нагромождение камней, и опять, уже в который раз, начинает свой рассказ.
— Когда же ты выбрался? — спрашивает Бьола.
— Вчера... Нет, позавчера.
Тогда Бьола опять зовет:
— Эй, Мари!
Так зовут жену Доннелуа, живущего в одной из соседних хижин. Она появляется на пороге, останавливается.
— Эй, Мари, — кричит ей издали Бьола, — помните, позавчера, привидение... Вы еще убежали все. А у привидения оказался хороший аппетит и крепкий желудок. Так вот оно, ваше привидение.
— Кто это, а?
— Пон, Антуан.
Рядом с матерью появляется Дзозе, он вытягивает шею, чтобы лучше разглядеть Антуана.
— Да, это правда, — говорит Антуан. — Но я был очень голоден. Ведь семь недель! Представляете? И выглядел я, должно быть... Но это был я, честное слово; и я вам, конечно, за все заплачу.
Женщина выходит из дома, делает несколько шагов к ним.
— Потом я спустился в деревню, — продолжает Антуан. — И там меня тоже не сразу узнали; сначала они испугались, как и вы... Даже стреляли в меня. Меня приняли за привидение... Привели священника… А потом мы выпили все вместе.
Дзозе тоже подходит поближе.
— Но, понимаете, один человек остался там, наверху; из-за него я и пришел сюда снова. Вы не видели, никто здесь не проходил? Я встал до рассвета, иначе они бы не пустили меня; они бы стали меня убеждать, что там никого нет... А я знаю, что он там.
Теперь уж несколько мужчин окружили Антуана, они слушали его, не понимая.
— Он не умер, он жив... Вы же помните Серафена... Серафен Каррю, пожилой такой, брат моей тещи. Только благодаря ему я смог жениться, ведь моя теща и слышать обо мне не хотела. Понимаете? Он мой друг, больше, чем друг... Так вот! Он все еще там...
— Где?
— Там, наверху. Мы ведь были вдвоем в хижине, когда упала гора. Я все прекрасно помню... мы сидели у очага, и он говорил мне: «Ты скучаешь? А я разве не в счет?» Да он для
