с другой», — и потянулся здоровой правой рукой к левой..
— Ты что не пьешь? — спросили его.
Он ответил:
— Пью, пью... Одновременно я поднял левую руку... — он засмеялся, все присутствующие тоже заулыбались.
— Нужно было еще проверить, целы ли ноги; при этом я думал: «Кто же меня звал? Или мне послышалось?» Во всяком случае, я больше ничего не слышал. Одна нога легко сгибалась и разгибалась — прекрасно! Теперь вторая... Обе ноги были целы! Я лежал на спине и болтал в воздухе руками и ногами, как освобожденный от пеленок младенец.
К нему обращались, что-то спрашивали — он не слышал.
Он весь ушел в воспоминания, увлекаемый то вперед, то назад их беспорядочным потоком.
— В конце концов я сел и смог убедиться, что у меня все цело, все на месте: две руки, две ноги, тело, не считая головы; так вот, я поднял руки и наткнулся в нескольких сантиметрах над головой на что-то вроде потолка; обломок горы лежал наклонно, образуя угол. В этот-то пустой угол я и попал, оказавшись таким образом заживо погребенным... Вы говорите, это случилось двадцать третьего июня? Ну да, двадцать третьего, около двух часов ночи. И я принялся звать изо всех сил. Как будто кто-то мог меня услышать...
Теперь уже он сам поднял свой стакан:
— За ваше здоровье! Пласид, за твое здоровье! Тебе поломало руку?.. А остальные где?
Никто ему не ответил. Но он уже забыл о своем вопросе.
— О, как глуп бывает человек в такие минуты! Я кричал, пока не охрип; но потом я подумал, что мне следует экономить воздух — и замолчал. «Возможно, воздуха хватит совсем ненадолго», — думал я и старался сдерживать дыхание; плотно сжал губы, дышал только носом, и то понемногу, вот так...
Он показал, как он пальцами зажимал себе ноздри.
— Потому что, вы представляете, что было бы, если бы я остался без воздуха! Не только без света, без пространства, но и без воздуха!
— А хлеб? — спросил кто-то.
— Подождите.
— А вода?
— Не спешите. Главное для человека — это воздух, ведь так? Он поважнее хлеба и воды; и я очень обрадовался, когда понял, что по крайней мере не буду испытывать недостатка в воздухе; камни громоздились надо мной, образуя целую гору, но между ними было много щелей и проходов, по которым воздух свободно проникал вниз; вскоре я понял причину своего чудесного спасения: крыша хижины упала лишь с одной стороны; хижина ведь была пристроена к скале, и внутренняя часть ее, у самой скалы, почти не пострадала; но выпрямиться во весь рост я не мог, передвигался на четвереньках...
— У нас был шестинедельный запас хлеба, и мы уже дважды делали сыр. И представьте себе, что и хлеб и сыр лежали на полке со стороны скалы. И, дотянувшись рукой до полки...
«Ах!» — выдохнули разом слушатели.
— Понимаете? В моем распоряжении был даже мягкий тюфяк.
Он продолжал свой рассказ.
Все слушали, затаив дыхание.
А дело обстояло вот как. Вся рухнувшая вниз масса горной породы была, как губка, пронизана многочисленными отверстиями и проходами. Но беда была в том, что проходы эти не сообщались между собой. Один проход кончался, где-то совсем близко начинался другой, но, увы, между ними была каменная стена, возможно, даже не очень толстая, но из цельного твердого камня. И разрушить ее можно было разве что лишь взорвав. Вот и потребовалось ему (страшно представить!) семь недель, чтобы выбраться, наконец, из этого лабиринта.
Он полз на животе по одному проходу до конца, сворачивал в другой проход, полз дальше, потом мог уже подняться на колени и видел щель, уходящую вертикально вверх.
Он продолжал рассказывать: «Я радовался, когда полз вверх, это придавало мне силы, ведь солнце, свет, жизнь — все это наверху; но вот опять приходилось спускаться, и тогда я падал духом».
— Так я ползал день, два, а может, три или даже четыре дня. Мне ведь все еще нечего было пить, понимаете? Рот у меня пересох от жажды, губы потрескались, язык одеревенел, как кусок старой кожи, и ему было слишком просторно во рту из-за высохшего нёба; я возвращался на свой тюфяк, уговаривал себя, успокаивал; у меня даже не было никакой посуды, чтобы собирать мочу; вы ведь слышали рассказы о заблудившихся в пустыне путешественниках, которым таким способом удавалось спастись, не умереть от жажды... О, как я завидовал тогда вам; я говорил себе: «Ах, какие у них фонтаны, какие источники, бьющие прямо из-под земли! А тут хоть бы малюсенькая струйка, хоть иногда!..»
И вдруг — клёк! Что это?
Они сидят у Ребора, в пивной полно народу; он поднимает палец вверх:
— Клёк... клёк... клёк... — все быстрее и быстрее. Я вскочил, протянул руки, поднял голову — и вдруг прямо мне на лицо полилась вода. Мне осталось только пошире открыть рот.
— Это один из ручейков от подтаивающего ледника просочился меж камней и добрался до меня; струя его была тугой, упругой, она как живая билась у меня в руках; и она подарила жизнь мне. Я поскорее подставил под струю бадью, боясь, что она может прерваться, иссякнуть. Теперь все! Я был спасен! Ведь у меня было все, вы понимаете, все, что необходимо человеку для жизни: еда, вода, воздух, постель; и мне оставалось лишь с толком использовать время, которого у меня тоже было сколько угодно... Сколько, вы говорите? Семь недель, даже больше?..
Так он просидел до вечера у Ребора.
Иногда его прерывали: то кто-то входил, то нужно было ответить на чей-то вопрос, то поблагодарить за очередной тост за его здоровье...
Но каждый раз он продолжал прерванный рассказ:
— Проходы были узкие, как канавки для стока воды. Приходилось протискиваться по этим проходам. В тех местах, куда попадало немного света, я делал пометки, чтобы найти дорогу назад; по темным проходам я долго ползал взад-вперед, чтобы изучить их до мельчайших подробностей... Я долго полз в одном направлении, но каменная стена каждый раз преграждала мне путь — и приходилось возвращаться назад и начинать. все сначала... Иногда я видел прямо перед собой, между камнями небольшое светлое отверстие, как трубочист по трубе карабкался вверх, все выше и выше — но очередной выступ преграждал мне путь, я не мог пролезть — приходилось спускаться. Потом я видел свет слева от себя — и снова полз к свету, как росток, такой тоненький и слабый, тоньше нитки, и такой сильный, сильнее железа; но у меня не было ни возможности ростка,
