обращаясь к председателю: «Выгляжу я неважно, я ведь так долго пробыл под камнями, понимаете?» — «Ничего, ничего, — отвечал председатель, — все будет хорошо... Вот мы и пришли...»
Антуан продолжал: «Но я выбрался. Камней больше нет! — он жадно глотал воздух. — Боже, как вкусно!»
Обернувшись к толпе: «Воздух очень вкусный, но кружится голова».
Около часа он провел в общинном правлении с председателем и кюре. Теперь народ толпился у правления. Толпа росла, в ней стало больше мужчин: это подошли жители Премье, куда уже успела долететь новость. «Где он? Что он делает?» — спрашивали вновь прибывшие. «С ним беседуют», — отвечали им.
Выйдя, наконец, на улицу, Антуан заявил: «Я пойду к жене. Я ведь ее почти не видел». Но люди запротестовали: «А мы? Как же мы?»
— Она еще успеет на тебя насмотреться, а мы здесь временно и скоро уйдем... — убеждали его. К нему подходили мужчины из Премье, приветствовали его:
— Привет! Это ты? Да ты стал на голову ниже!
Были и такие, которые, подойдя поближе и заглянув ему в лицо, спешили смущенно отвернуться, спрятаться за чужими спинами и оттуда тайком, с недоверием разглядывали его лицо, руки, ноги, его тощую фигуру, на которой, как на огородном пугале, болталась слишком просторная одежда, две впадины вместо щек под скулами, высохшие бескровные губы, обнажавшие торчащие желтые зубы, — настоящий мертвец среди живых.
Людям требовалось время, чтобы поверить в это чудо, чтобы вновь принять его в число живых; и им было недостаточно только видеть его: к нему обращались с вопросами, чтобы услышать его голос, ему пожимали руку, гладили по одежде, чтобы убедиться: он существует; наконец кто-то сказал:
— Ну, пошли!
Ребор и Дионис взяли его под руки и со словами «пойдем выпьем» повели к дому Ребора.
Они помогли ему подняться по деревянной лестнице, громко топая по ступеням. Казалось, лестница не выдержит, так сильно гнулись и скрипели ее ступени. В просторное помещение набилось много народу; те, для кого не хватило места, остались стоять под окнами или отправились пропустить стаканчик в соседние дома.
Его усадили за стол в глубине напротив окна. «Есть хочешь?» — спросили его и послали Ребора за сыром и мясом.
«Ведь ты, Ребор, в долгу перед ним. Куда ты дел свое ружье, сумасшедший? Ты его хорошо спрятал? А то от тебя всего можно ожидать...»
Все пьют за здоровье Антуана, ставят стаканы и смотрят и смотрят на него. Все новые люди поднимаются по лестнице и, прежде чем войти, молча разглядывают Антуана через настежь раскрытое окно.
Некоторые после этого не решаются войти, тихонько спускаются по лестнице и уходят. Другие не могут удержаться, окликают его:
— Пон!
Тогда он поворачивает к ним лицо с мутными, как будто ослепшими от яркого света глазами.
— Пон! Это ты? Не может быть! Откуда ты? Как же тебе удалось выбраться?
VI
— Погодите! — говорил Антуан. — Я все никак не соберусь с мыслями... Где я? Ах, да! Я ведь выбрался из-под земли; и вот я здесь, и вы здесь. Что ж, прекрасно!
— Твое здоровье!
— Странно! Я ведь все уже рассказал в правлении… А теперь ничего не помню. Мысли то убегают — то опять возвращаются.
— Твое здоровье, Антуан!
— Не понимаю... Вы сейчас кончаете жатву. А ведь, помнится, еще не приступали к сенокосу, когда… Объясните мне. Я ведь прекрасно помню... Какой сегодня день? Какое число? Я уже спрашивал об этом у жены... Какое, вы говорите? Семнадцатое августа? Какого года? Я ведь так долго жил вне времени… Я не знаю, прошли ли дни, недели или годы...
Люди отвечали на его вопросы.
— Надо бы подсчитать, а у меня ничего не получается. Посчитайте вы, Нанда. Сколько же прошло времени?
— Семь недель, — ответил Нанда. — Даже немного больше. Почти восемь недель.
— Не может быть!
Он сидел за столом перед стаканом вина в окружении земляков.
— Я совсем отвык от дневного света. Высоко надо мной между камнями иногда просачивался свет — и опять исчезал... На меня ведь упала целая гора... Свежий воздух лился в открытое окно. В комнату влетали осы, бабочки, мухи, множество разных мух: зеленые, синие, черные. Они с жужжанием кружились вокруг головы Антуана, и он был похож на пчеловода с сеткой на лице, собирающегося откачивать мед из улья. Он ничего этого не замечал; он сидел и обводил присутствующих глубоко ввалившимися, кажущимися незрячими глазами.
Одни выходили, другие входили; им говорили: «Тише вы, тише!»; а он смотрел на людей, никого не узнавая, смотрел сквозь людей, сквозь стены, куда-то вдаль, или, может, наоборот, внутрь, в самого себя; мысли его прыгали, ему никак не удавалось выстроить их в ряд.
— Постойте!.. Я начинаю вспоминать... Упала гора... Наверно, грохот был слышен и здесь, да?
— Конечно, — ответил Нанда, — но мы не поняли, что произошло. Если бы не чистое звездное небо, можно было подумать, что это гроза.
— А небо, значит, было чистое?
— Господи! Все в звездах! И ни единого облачка! Когда стихло, все опять легли спать... Один я заподозрил неладное. Можешь спросить у Жюстена. Я подумал: «Возможно, дело тут совсем в другом».
— А я ничего не слышал, — начал вспоминать Антуан. — Наверное, там грохот был слишком сильным для слуха. Я только почувствовал, как на меня навалилось что-то — и я полетел на пол вместе с полкой и тюфяком. Раз — и мы на полу.
— Слушайте, слушайте! Тише! — зашептали вокруг.
— А меня ударило по плечу упавшей балкой, — заговорил только что вошедший мужчина с поломанной рукой. — Мне вправили руку...
Но Антуан продолжал вспоминать, никого не слушая.
— Я так и остался неподвижно лежать на полу, я не знал, смогу ли я двигаться, да мне и не хотелось шевелиться. Сколько я так пролежал? Не знаю... Но кто-то был поблизости...
Он смотрел прямо перед собой широко раскрытыми глазами, как будто правда видел кого-то.
— Да-да... Кто-то позвал меня...
Он на время задумался. Потом, кажется, забыл, о чем говорил до этого, перешел на другое.
— Понимаете, я старался не двигаться, так как не знал, целы ли у меня руки-ноги. Ведь у меня мог быть поломан и позвоночник. А он спросил меня: «Где ты?» Я ответил: «Здесь». И все. Потом я начал осторожно шевелить пальцами правой руки, потом всей кистью, потом рукой до локтя, наконец — всей рукой...
— Привет, Антуан! — приветствовали его двое пришедших из Премье мужчин. Но он продолжал, не слыша:
— Я сказал себе: «По крайней мере, одна рука у меня цела, это уже хорошо: посмотрим теперь, что
