почти не прикрывают землисто-серое тело, тело мертвеца... Она невольно пятится.
Он по-прежнему не двигается с места.
Увидев, что она попятилась, к ним приближается Нанда. Нанда спешит к ним со своей палкой:
— Подожди, Тереза, подожди... Пока ничего неизвестно… Скоро все выяснится...
В это время зазвонил колокол в часовне.
Пастух, погребенный под камнями в Дерборансе и пробывший там около двух месяцев, вернулся. В это невозможно поверить. Но вот зазвучал колокол, небольшой колокол с по-детски чистым и звонким голосом, в часовне, куда один раз в неделю приходит служить службу священник из Премье. Голос его звучит все звонче, поднимается все выше, упругими волнами расходится во все стороны, наталкивается на горы — и возвращается назад... Возвращается и кружит и кружит над толпой, как ястреб...
Тут появляется священник в сопровождении Жюстена.
Он в черной рясе, в руках у него дароносица, она ярко блестит на солнце. Мальчик из церковного хора в красно-белом облачении несет крест.
Они проходят мимо источника, подходят к толпе, люди опускаются на колени. Страх отступает. Процессия движется дальше, впереди — крест, за ним — священник, подходит к Терезе. Она опускается на колени и стоит с опущенной головой, потом поднимает голову и смотрит на приближающееся распятие. Сейчас все выяснится. Сейчас станет ясно, он это или только его тень, живой это человек или призрак.
Она молитвенно складывает ладони.
А он...
Он делает шаг вперед — и останавливается. Выходит из-за куста, делает еще шаг; он шатается, как пьяный, опять останавливается. Священник торжественно обращается к нему:
— Кто ты? Человек ли ты? Христианской ли веры?
Видно, что он хочет ответить, но не может — делает еще шаг, еще один...
— Вы ли это, Антуан Пон? Подойдите же, если это действительно вы. Вас ждет господь, с ним орудие его казни. Вот он, крест, перед вами. Вы ли это, Антуан Пон, муж Терезы Мэи, христианин и сын христианина?
Колокол все звонит.
И человек подходит, медленно, но больше не останавливаясь, все ускоряя шаг; неужели это он? Да, это, конечно, он, ведь он идет прямо к кресту. И крест вдруг ярко вспыхивает в этот момент в лучах появившегося над горами солнца.
Колокол звонит...
Он подходит, низко опускает голову — и как подкошенный падает на колени.
V
Она долго смотрела на него издали, потом спросила:
— Антуан, неужели это ты?
А он взглянул на нее и тоже спросил:
— А ты — это правда ты?
Но вдруг он рассмеялся и повернулся к ней спиной.
А она-то думала, что он будет прыгать от радости. Она ожидала, что он подойдет к ней, возьмет в ладони ее голову, прижмет ее к себе. О, им ведь столько всего нужно рассказать друг другу; они будут говорить и говорить, сначала стоя, потом он скажет ей: «Давай сядем»; и они будут еще долго тихонько разговаривать, тесно прижавшись друг к другу, потом будут так же долго молчать, потом слова будут больше не нужны.
А он вдруг взял и рассмеялся.
Кухня все еще полна пара, сильно пахнет мылом. Антуан вымылся, переоделся в чистое белье и одежду. Ребор, который кроме торговли вином занимался также немного брадобрейством, коротко подстриг его и тщательно выбрил.
Антуан рассматривал в зеркало свое лицо и удивлялся:
— Какое у меня маленькое лицо! С кулак, не больше! И какое бледное... Ничего удивительного. Представь себе: два месяца просидеть в погребе... А этот Ребор еще хотел в меня стрелять... Да... Ведь он старый солдат...
— Антуан!
Но он занялся предметами в комнате:
— Книга... Это, кажется, твой молитвенник?
Она все так же внимательно рассматривала его издали, как будто не решалась подойти поближе.
— Антуан, ты ли это?
— Подойди, потрогай. Вот, вот — кожа, тело... И меня ведь осенили крестом... Потрогай — и убедишься. Это не воздух, это тело, настоящее, живое тело... Это я...
— Господи, возможно ли это?
А он уже опять вернулся к осмотру вещей в комнате; он кружил по комнате, трогал то одну, то другую вещь и вслух называл их одну за другой:
— Вот брошка, которую я тебе подарил.
Возле их дома собрались люди, но никто не решался войти. Филомена приводила в порядок кухню. Она вышла на порог с тазом мыльной воды и выплеснула ее на землю, у стены.
— Ну как? Это действительно он?
— Как он себя чувствует? — посыпались со всех сторон вопросы.
Но тут вдруг резко распахнулось окно, и прямо над собравшейся здесь детворой появилось мертвенно-бледное лицо Антуана; он высунулся в окно и что-то громко крикнул. Дети в страхе бросились врассыпную, как стая скворцов с виноградника, спугнутая выстрелом.
Он отошел от окна, громко смеясь, и опять принялся изучать комнату, приговаривая: «Мне ведь нужно заново все узнать».
Ей так хотелось подойти к нему, протянуть к нему руки, прижать его к груди, но она не решалась.
Она столько всего собиралась сказать ему — и теперь от удивления и растерянности не находила слов.
Так хотелось сказать ему: «Послушай, у меня для тебя есть новость, очень хорошая новость».
Но он занят совсем другим:
— О! Стул… Ах, как удобно на нем сидеть! — и радостно смеется. Почему он смеется, почему?
— А это что? Подушечка для иголок! Так ты шьешь по-прежнему?
Вдруг он спрашивает:
— Какой сейчас месяц?
Она отвечает.
— А день?
— А число?
— Значит, я прожил на семь недель меньше всех вас, меньше тебя... И теперь, когда все обошлось, я должен наверстать упущенное.
В дверь постучали. Послышался голос председателя:
— Антуан может выйти? Священник хочет с ним договорить.
Он был одет. Оставалось лишь надеть шапку. На улице и у дома толпился народ. Он распахнул дверь. По толпе пронесся ропот удивления: его не узнали. «Какой он маленький... Ведь он был гораздо выше! Да он ли это? Разве это он? Какой тощий!»
Между тем люди подходили, пожимали ему руку, мужчины, женщины и даже дети, правда со смущением и даже опаской. Он ничего не говорил, только широко улыбался всем. Он пошел по улице рядом с председателем. Стояла солнечная погода, приятный прохладный ветерок дул в лицо.
Они с председателем шли впереди, а остальные следовали за ними гуськом по узкой улочке. Он не очень уверенно держался на ногах. Он казался чем-то инородным в этом залитом ярким солнечным светом мире, так бледен он был, бледен, как выросшие без солнца под опавшими листьями растения, как обесцвеченные долгим хранением в темном погребе овощи. Он, смеясь, оборачивался к толпе, следовавшей за ним, говорил,
