придется заново узнавать названия многих предметов вокруг: и неба, и деревьев, и птиц — весь мир придется познавать заново.
«А вот эта птичка, я знаю, как называется... Нетрудно вспомнить ее имя, видя, как она вертит хвостом». «Эй, малышка!» — кричит он трясогузке в темном сюртучке, которая сидит на ветке и весело вертит хвостиком во все стороны; постепенно птиц становится меньше, так как спускается ночь, и они начинают устраиваться на ночлег; а ущелье все больше расширяется кверху, к быстро чернеющему небу.
Теперь он шагает очень быстро, на ходу обращаясь к деревьям и птицам: «А, это вы? Ну, здравствуйте! А это я, Антуан. На меня упала гора».
Так он доходит до того места, где дорога наконец выходит из ущелья на широкую долину, по которой течет Рона.
Вот она, Рона, перед ним. Теперь он обращается к ней: «На меня упала гора, знаешь?»
Еще не совсем стемнело, и Рона хорошо видна: она как змея извивается меж камней, блестя серебристо-белой чешуей воды; а над ней горы вонзают в небо свои остроконечные вершины, и вокруг них кучками собираются облака. Еще достаточно светло, и теперь он знает, куда идти: ему нужно идти налево, вверх по течению.
Он еще различает в полутьме деревья: низкие яблони с округлыми, как снежный ком, кронами и высокие, остроконечные грушевые деревья... да, ему нужно идти налево, теперь уже недалеко; и действительно, вглядевшись в ту сторону, он видит деревню на склоне, ее низкие дома со сланцевыми, плотно пригнанными друг к другу крышами.
Он бежит, останавливается: он сошел с дороги.
Воздух пропитан горячими, сильными запахами: пахнет испарениями прогретой солнцем земли, сеном, тимьяном и мятой, по которым он теперь шагает (какое наслаждение для усталых израненных ног!), горячими камнями, созревающей пшеницей, предвестницей скорого сбора винограда.
Он сошел с дороги и идет через заросли кустов и сосен; и тут ему показалось, что он видит ее, женщину всю в черном. Это, кажется, сад? Ну да, это же наш сад. Женщина наклоняется, выпрямляется, стоит неподвижно.
Неужели это она? Ну да, это она.
Он хочет ее окликнуть, но сам пугается хриплого звука, который ему с трудом удается выдавить из горла; голос как будто цепляется за шершавое горло, и слова получаются разорванными.
— Э!.. Э!.. — вот все, что ему удается произнести. Тогда он собирается с силами, прочищает горло и кричит:
— Эй! Женщина!
Но она вдруг куда-то исчезает.
* * *
— Я ничего не видел, — говорил на следующее утро Морис Нанда, — совсем ничего...
Он поднялся с утра пораньше и пошел за Ребором. Ребор спустился к нему по деревянной лестнице, и они вместе направились к садам.
— Я уже был здесь вчера вечером. Его жена, бедняжка, утверждает, что видела его.
Всю ночь моросил дождь, который прекратился только под утро; небо было все еще затянуто плотной пеленой низких, почти черных туч, как будто вымощено плотно пригнанной темно-серой плиткой где-то на уровне середины гор.
Мужчины взглянули на небо: никакого просвета.
— Давай поднимемся еще немного, — говорит Нанда. — Она утверждает, что видела его возле их сада.
— А что это даст? Ведь всю ночь шел дождь... — возразил Ребор.
Видно было, что ему не очень хочется идти дальше.
Ребор был крупным и плотным мужчиной. Нанда, напротив, маленький и худенький, согнутый над своей палочкой.
Ребор утверждал: «Все это сказки». «Конечно, — соглашался Нанда. — Но понимаешь, это ведь женщины, и я обещал им сходить посмотреть».
В это время в деревне у них за спиной зажигались огни: один тут, другой чуть подальше, еще один; они красными точками, как огоньки сигар, выделялись на темных фасадах домов. А по ту сторону долины кто-то, казалось, протиснул рычаг между горами и небом и пытается приподнять тяжелую завесу густого тумана.
Нажал разок — тучи приподнялись немного и опять упали.
Еще одно усилие — и в образовавшуюся щель хлынул поток живительного света.
Как будто приподняли плиту над темной могилой. Жизнь вновь вступает в свои права. И смерть в страхе дрожит от соприкосновения с ней. Горизонтальная светящаяся полоса — как повелительный взмах руки: «Вставайте!»; отчетливо проступают освещенные с одной стороны крыши, трубы, а кое-где уже и бледные дымочки над ними.
Солнце осветило и лица мужчин.
«Вставайте, — повелевает солнце. — Сбросьте с себя цепи сна, цепи смерти!..»
И действительно, все вокруг оживает, и свидетельство тому — разнообразные звуки и множество других признаков. Огней в окнах становится больше, но они постепенно бледнеют. Хлопают двери, слышатся голоса, кашель...
А там, у горы, опять нажали на рычаг; стена тумана отступила, окончательно отделилась от гор и раскололась пополам; и теперь свет струится уже не только сбоку, но и сверху — и все сразу становится на свои места, вновь возрожденное к жизни.
— Ну что, видишь ты что-нибудь? — спросил Ребор.
— Да нет, вроде никого нет.
С того места, где они стояли, был виден весь склон с вьющейся по нему дорогой, ведущей в Дерборанс. Прямо перед ними полукругом расположились несколько садов; сразу за садами дорога становилась круче и почти вертикально уходила в небо, она вновь обрела прежние краски: серый, рыжий, черный с зелеными прожилками из-за камней, сосен и кустов.
— Ну, что? — спросил Ребор. — Пойдем назад?
Нанда не двигался, и Ребор продолжал неуверенно оглядываться по сторонам.
— А все этот старик виноват... Старый План, который пасет овец... Он заморочил голову жителям Замперона. Как будто мы не сделали все, что могли. Сколько служб отслужили... Они бы уж должны успокоиться, правда? Как ты думаешь?
Нанда молча покачал головой.
Прямо напротив них, как раз там, где кончались луга и начиналась опушка леса, стоял небольшой сарай. Он принадлежал некоему Дионису Удри, который и появился сейчас на пороге своего дома и направился к сарайчику. Он метрах в ста от мужчин, не больше. Он подходит к сараю, открывает дверь, никогда не запираемую на ключ. Но вместо того, чтобы войти в сарай, вдруг пятится назад, потом осторожно просовывает голову в приоткрытую дверь.
Вдруг он оборачивается к мужчинам, которых, должно быть, заметил еще раньше, и машет им рукой, подзывая к себе.
Нанда делает шаг, одновременно выставляя вперед палку.
— Ты пойдешь? — спрашивает Ребор.
— Конечно, пойду.
Нанда поднимается по склону, а Ребор в нерешительности топчется на месте, потом все же следует за ним, но на расстоянии сначала двух, затем трех метров; Дионис нетерпеливо поджидает их, потом говорит подошедшему Нанда:
— Пойдем, взгляни... Кто-то спал у меня в сарае этой ночью... Пойдем быстрее... Я ничего не
