всю его пищу. Сколько же, действительно? Он не знает. . Это было хуже тюрьмы: ведь в тюрьме люди, по крайней мере, не совсем лишены дневного света.
Наконец голод утолен. Он сидит за столом, навалившись на него грудью. Не шевелится. Блаженствует. Боже, как хорошо! Он забыл, где находится, откуда и куда идет.
«Ах да, — наконец вспоминает он, — я ведь в горах… В горах? Ну да. Мне нужно идти. Куда? Ах да, ведь на меня упала гора...»
Вдруг его охватывает страх: ведь горы все еще рядом, совсем близко.
А вдруг они опять начнут падать?.
— Никого нет?.. Ну что ж, большое спасибо.
В очаге за его спиной тускло тлеет и дымит огонь, присыпанный влажной хвоей.
Большое спасибо.
Он выходит. У него кружится голова, временами темнеет в глазах, но он все же различает дорогу. Пришел он справа. Значит, идти нужно налево.
Над головой туча птиц, и постепенно их становится все больше; они с шумом проносятся над ним, ему кажется, что не только внизу, под ним, но и у него над головой тоже несется еще один бурный поток.
Это дятлы, сойки, дикие голуби, другие мелкие птички; их становится все больше, они оглушительно кричат. «Да, да, это я, — обращается он к ним. — Вижу, что вы мне рады. Да замолчите вы наконец!»
Тут на него наваливается усталость, и он почти падает на покрытый мхом склон рядом с дорогой.
III
В тот вечер Тереза отправилась в принадлежащий ее матери небольшой сад на склоне под деревней, возле дороги, ведущей в Дерборанс.
Она продолжала жить; впрочем, слово «жизнь» плохо отражало ее состояние: она поднималась с постели, двигалась, даже вновь начала трудиться, и ребенок у нее под сердцем тоже был жив.
В деревне теперь было восемь вдов и тридцать пять сирот, и все они тоже продолжали жить; ничего не поделаешь. У дерева и то затягиваются раны. Вот вишня: она специально вырабатывает белую клейкую массу и заполняет ею свои раны.
Внешне Тереза почти не изменилась, лишь немного осунулась и похудела, лицо ее казалось бледным, несмотря на загар, и ходила она во всем черном.
Тереза то низко нагибалась, то выпрямлялась; каждый раз, наклоняясь, она чувствовала подступавшего к сердцу ребенка. «Господи! — думала она. — Какое счастье, что он есть! Хоть он меня не покинул, он остался со мной».
Благодаря ему она чувствовала себя не совсем одинокой, он так утешал ее в ее горе; но вдруг она вспоминала, что у ее ребенка не будет отца, — и опять ее охватывали горестные мысли: «Боже, что же с нами будет?..»
Уставала она теперь очень быстро; несколько взмахов мотыгой — и она уже задыхалась. «Кроме меня, некому будет больше позаботиться о нем. А я ведь всего лишь женщина, одинокая, слабая женщина..»
Быстро темнело; ночь наступала раньше обычного, так как небо затягивалось тучами.
Тереза смотрела прямо перед собой, устало опираясь обеими руками на мотыгу; она видела, как быстро чернеет небо над горами: только что оно было окрашено в яркие, красивые цвета, но стоило солнцу опуститься за одну из вершин, как тут же погасли все краски, как будто ярко горящий факел воткнули в песок.
Она видела, как по дороге пониже сада прошел мужчина, затем торопливо, спеша домой, прошагала женщина — и все, больше никого вокруг; а воздух все больше чернел, как будто в него постепенно добавляли черной краски.
Кусты на склоне, казалось, таяли, как масло на сковороде, сливаясь с темнотой.
Ей тоже пора было идти домой, но какое-то оцепенение охватило ее. Она не двигалась с места, продолжала задумчиво стоять, полусогнувшись, под уже совершенно черным куполом неба. И тут ей показалось, что что-то движется за кустами напротив нее, что-то бледное, неопределенное.
Но в ее положении такое бывает: то почудится что- то, то вдруг нестерпимо чего-то захочется. Вкусные вещи кажутся отвратительными, и наоборот; перестаешь отличать действительное от воображаемого..
Но она продолжала внимательно всматриваться.
Вот опять что-то белое мелькнуло в кустах метрах в пятидесяти от нее.
Это «что-то» появилось неизвестно откуда и, казалось, парило в воздухе, так как ветки кустов закрывали его нижнюю часть… Она старалась унять охватившее ее волнение, она говорила себе: «Ну, что это может быть? Наверное, кто-то из соседей»; но тогда она должна была слышать стук башмаков, а это «что-то» двигалось совершенно бесшумно. Скользнет чуть в сторону и замрет, скользнет — и замрет. Похоже на верхнюю часть пугала, сооруженного из четырех палок и старой рубашки, какие ставят в садах, чтобы отпугивать воробьев. Странное белое пятно продолжало двигаться. На смену удивлению пришло беспокойство, а затем Терезу охватил страх; дело в том, что она почувствовала, что за ней тоже наблюдают, на нее смотрят, и это ощущение все усиливалось, переходя в уверенность; она выпустила из рук мотыгу, та мягко упала на грядку. Сердце ее бешено колотилось, она хотела закричать, но не могла выдавить из себя ни звука. Так она стояла, полумертвая от страха, пока не услышала хриплый голос. Да и голос ли это был?
— Эй!. Эй!..
Затем раздалось хриплое покашливание и, наконец, несколько слов. Она услышала что-то вроде: «Это ты, Тереза?» Но вот опять стало тихо, и тут она сорвалась с места и бросилась бежать.
В небе блеснули первые вспышки молний, осветив бегущую женщину. В свете молний дорога казалась тонкой светлой ленточкой на ярко-зеленой траве — затем все опять исчезло в темноте.
Она бежала не останавливаясь, ноги сами несли ее.
Опомнилась она лишь тогда, когда у нее перед глазами оказался огонь в очаге — она была уже на кухне в доме матери.
— Что с тобой, Тереза?!
Она молча рухнула на скамью, зажав ладони меж колен.
Вот и первый раскат грома.
— Где твоя корзина? А мотыга?
Вспышки молний следовали одна за другой, освещая молодую женщину, сидящую напротив окна, и само окно то ослепительно вспыхивало, то вновь растворялось в темноте.
— О-о! О-о-о! — стонет Тереза.
Вот она видна, она вытягивает вперед голову — и опять ее не видно.
— Он ведь промокнет, — вдруг говорит она.
Она разговаривает сама с собой:
— Если это он... Но это он и не он... Хотя они ведь не могут промокнуть... Дождь проходит сквозь них, а они, бедняжки, не чувствуют его..
Филомена, освещенная очередной вспышкой, поднимает руки к небу и бессильно роняет их.
Кухня то ярко освещается, то вновь погружается в темноту, красные языки пламени в очаге то исчезают, то опять вспыхивают.
— О чем это
