тут его охватывает жгучая радость от сознания того, что он жив, жив! У него есть глаза, которые видят, рот, который дышит, тело (он торопливо ощупывает его), ноги, которые понесут его куда и когда он захочет. Как он сказочно богат!
Ах, да! Еще у него есть голос, вспоминает он, так как замечает, что бессознательно пытается произносить вслух свои мысли; голос его как будто пытается его опередить, забежать вперед, как верный пес, и предупредить о его приближении.
Тогда он с трудом выдавливает из горла первый звук, пока еще хриплый и неопределенный; но главное — он слышит себя: это еще раз доказывает, что он жив!
— А-а-а! — кричит он. И эхо возвращает ему его крик.
— Это я! — кричит он.
— Это ты?
— Да, это я, Антуан Пон! На нас упала гора. Гора обрушилась на меня, но я выбрался из-под нее.
Он смеется, он громко хохочет. Ему вторит эхо.
— А, тебе весело, да?.. И мне тоже очень весело. Но где ты?
Он поднимается.
Было, наверно, часов десять, так как солнце поднялось уже довольно высоко. А в этих краях оно показывается поздно, ведь ему приходится проделать долгий и трудный путь, карабкаясь по крутому склону восточного хребта, прежде чем оно достигает его вершины.
Теперь круглый белый солнечный диск сиял в небе уже довольно высоко над восточным горным хребтом; лучи его были горячими, обжигающими.
Антуан еще раз огляделся по сторонам, повернулся лицом к входу в ущелье и двинулся к нему через бесчисленные обломки скал.
Каменные глыбы, одни поменьше, другие огромные, беспорядочно громоздились вокруг. Некоторые из них, зажатые в тиски, возвышались над другими, как пастух над стадом овец. Были тут и угловатые, острые камни, и круглые, были и совсем мелкие, вперемешку с гравием и песком; встречались участки, где края плоских камней были плотно пригнаны друг к другу: наподобие мощеной мостовой; в других местах меж камней зияли широкие щели и ямы.
Двигался он очень осторожно, но движения доставляли ему такое удовольствие, что он смеялся от радости. Ноги его были наполовину босы, и ему приходилось ступать очень осторожно; иногда он просто садился и съезжал вниз по наклонной плоскости той или иной глыбы.
Вот он уже недалеко от подножия, у одного из образовавшихся озер; он видит, что вода вытекает из озер, стекает куда-то вниз, образуя небольшой водопад, и исчезает меж камней.
Он долго стоит, любуется озером, в котором плавает, как забытая во время стирки тряпка, голубой лоскут неба.
Он смеется, он громко хохочет: «Ну и что? Ну и что такого? Ах, да, — вспоминает он, — ведь никого нет… О-ла-ла!. О-э-о-э!..» — кричит он, рупором приставив ко рту ладони. Это условный крик горцев; но никто не отзывается на него, лишь где-то далеко позади него, среди скал раздается глухой неясный ропот.
«Эй, где вы все? Все вы теперь далеко, да?. Но послушайте, это ведь я… Вы слышите? Это я, Антуан Пон! Ан — ту — ан. .»
Тишина.
Он опять смеется.
— Они не слышат меня…
Он кричит еще громче:
— Да я же это, я!. На меня упала гора, но я все же выбрался. Вы что, не верите мне?
Тишина.
— Ну ладно! — кричит он. — Хорошо! Я иду!
И он двинулся по проходу, образованному огромными глыбами, теми, которые откатились дальше других, меж ними на земле даже сохранилась трава, радующая глаз зеленая трава. Проход этот очень извилист, в некоторых местах он прерывается, заканчиваясь тупиком, но тут же, недалеко — начало следующего прохода; здесь легко заблудиться, потерять направление — так много кругом проходов и переходов.
Ему пришлось поплутать, прежде чем он выбрался из этого лабиринта, но и это не смогло испортить ему настроение.
Вдруг он увидел под ногами, на засохшей грязи, отпечатки подков и подошв — старая дорога, протоптанная людьми! Он узнал ее!
Дорога, идущая вдоль горной реки, которая уже успела вернуться в свое прежнее русло.
Он узнает ее: та же вода, тот же цвет, те же всплески среди тех же камней.
Перед ним была дорога, старая дорога, по которой он столько раз ходил раньше (как давно это было!). Теперь оставалось только спуститься по ней вниз. Как здорово! Как легко шагать по ней! Вот уже показываются первые кустики барбариса по краям дороги и сосны на склонах, справа и слева. Он напевает на ходу, размахивает руками, сам с собой разговаривает. Менее чем через четверть часа он будет в Зампероне.
Девочка пасет белую козу у дороги. Она оборачивается, услышав шаги, вскрикивает в испуге, выпускает из рук веревку и со всех ног пускается наутек.
Он громко хохочет:
— Что это с ней? Эй, девочка...
Но та исчезает за поворотом...
Коза тоже убегает, прыгая с кочки на кочку и волоча за собой веревку.
— И ты тоже? Эй, что с тобой? Эй, козочка!
Сразу за поворотом он видит несколько хижин; у одной из них дверь распахнута настежь, над трубой вьется белый дымок в форме удлиненной кисточки.
Так бывает, когда топят сырыми дровами.
На пороге показывается женщина: опять слышатся крики девочки. Женщина, едва завидя его, исчезает в хижине.
Но вскоре опять выбегает: к груди она прижимает девочку, прикрыв ей голову фартуком; женщина со всех ног бежит вниз по дороге: следом за ней появляется мальчик лет четырнадцати — пятнадцати.
На мгновение он застывает на пороге, затем тоже убегает вслед за матерью.
А он подходит к двери, заглядывает внутрь, громко приветствует всех «присутствующих и отсутствующих» и входит в дом.
Он в большой темной комнате с низким потолком; в очаге тускло тлеют недавно засыпанные угли.
— Кажется, я у Доннелуа, — вслух рассуждает Антуан. — Но здесь никого нет...
Да, действительно, никого. Но что ему до этого? Главное — здесь полно всяких вкусных вещей. К потолку подвешена длинная полоса сушеного мяса. На полке — масло, свежий хлеб. В кувшине — молоко. Очень хорошо, что они все ушли. Он о колено разламывает круглую буханку хлеба, пальцем набирает масло и отправляет в рот. Отрывает большой кусок сушеного мяса, длинного и тонкого, как сосиска, с отверствием для веревочки на конце — и жадно вонзает в него зубы. Он ест и пьет одновременно, громко чавкает, скрипит зубами, в животе у него урчит. Он ничего вокруг не видит и не слышит, все его чувства сосредоточились на вкусной еде, жадно поглощаемой им. По всему телу растекается приятное тепло. Боже, как хорошо! Ведь сколько дней лишь хлеб да вода составляли
