это примерно месяца через два после обвала; таким образом, прошло достаточно времени для того, чтобы люди смогли произвести все замеры и подсчеты; развернули рулетку из плотной прорезиненной ткани с отмеченными черными полосами делениями, растянули ее над камнями сначала в длину, затем в ширину. Потом один из мужчин вскарабкался на самую высокую глыбу, чтобы таким образом определить толщину завала; этим занимались землемеры, поднявшиеся в Дерборанс вслед за врачами, представителями властей и просто любопытными.
Пятьдесят миллионов кубических метров.
По окончании подсчетов были нанесены изменения на карты местности и на одном из листов в общинном журнале вместо слов «пастбища» и «плодородные земли» было записано «непригодные земли».
Проделанная работа потребовала много времени. Любопытных с каждым днем становилось все меньше, природа совершенно успокоилась, вновь стала безмятежной, неподвижной, безразличной — так что ничто не мешало землемерам благополучно довести до конца начатую работу. Из города прибыли специалисты, они тщательно обследовали весь ледник, чтобы убедиться в отсутствии каких-либо трещин, которые грозили бы новыми опасностями. Но белое ледяное покрывало, укрывшее обширные плоские пространства, было идеально ровным, гладким, без прорех.
Тучи пыли над этой местностью постепенно рассеялись, и теперь Дерборанс был хорошо виден отовсюду. Воздух стал абсолютно прозрачным, и нужно было лишь повыше запрокинуть голову, чтобы увидеть место, откуда произошел обвал. Прежде на этом месте был большой выступ под толстым слоем льда, ощетинившимся острыми глыбами; теперь вместо выступа была вмятина: выпуклая поверхность стала вогнутой. Все содержимое этой огромной вмятины разом обрушилось на пастбища, которые тем самым перестали быть таковыми, на людей, населявших эти места, навечно похоронив их здесь, на все живое здесь, внизу, переставшее быть живым. Теперь здесь царили безмолвие и неподвижность смерти; единственное, что еще двигалось здесь, — это грязевой поток из песка, земли и воды, все еще стекающий вниз из вмятины; но он был бесшумен, и движение его было едва различимым, нужно было хорошенько присмотреться, чтобы заметить его.
Были собраны средства и частично возмещен ущерб семьям, потерявшим скот. Им также выделили новые пастбища на землях, принадлежавших общине, взамен потерянных в Дерборансе.
А в общем-то все свелось лишь к небольшому изменению на карте да незначительному исправлению в общинном журнале; да и эти изменения, судя по всему, были временными, так как пострадавшие во время обвала пастбища уже начали окрашиваться в зеленый цвет.
А ведь зеленый цвет — это трава, а трава — это жизнь.
В горах остался лишь старый План со своим стадом, как тень от облака, постоянно перемещавшимся по горным склонам.
Овцам приходится постоянно переходить с места на место, так как растительность в этих пустынных местах очень скудная; тоненькие травинки пробиваются меж камней и сквозь трещины в них, как на мощенных булыжником мостовых или дворах; и овцам приходится на ходу по одной выщипывать эти травинки. Так стадо и бродит с утра до вечера, и очертания его постоянно меняются: то оно квадратное, то остроконечное, то прямоугольное, то треугольное. Издали это похоже на тень от гонимого ветром облака. Оно то плавно скользит, то изгибается на возвышениях и впадинах, становясь то вогнутым, то выпуклым; копытца как капли дождя стучат по камням, а жующие челюсти шуршат, как слабые морские волны о прибрежную гальку.
Старый План, неподвижный, как старое дерево в зимнюю стужу, стоит в стороне и наблюдает за стадом. Он в длинной рубахе, в старой шляпе с обвислыми обтрепанными полями; время от времени он мотает длинной белой бородой и хохочет:
— Дь... дь... я… Никого вокруг! Никого? Вы в этом уверены? Вы так думаете?
Он разражается хохотом, затем продолжает:
— Землемеры убрались, и правильно сделали.... Ну и что из того?..
Потом опять:
— Дь… я... дьяв..
Сверху срывается камушек, катится по камням, как будто рассыпается смехом.
— Слышу, слышу, — говорит План. — Мы ведь с тобой понимаем друг друга.
По горам прокатывается эхо, как будто отовсюду, со всех сторон одновременно слышится раскатистый хохот.
— Вот видишь, — отвечает он горе, — мне даже не нужно называть тебя — ты прекрасно знаешь свое имя. .
Постепенно горы успокаиваются, вновь становятся безмолвными. А он все продолжает:
— Ты-то знаешь, в чем дело. И я знаю... — обращается он к горе. — Знаешь ты и того, кто тебя толкает на это, ведь так? Дь — я — в. . И их ты тоже слышишь по ночам, как и я, этих несчастных, его пленников. А ночью, когда я сижу в моей каменной хижине, а ты там, наверху, что они делают, а? Они никак не могут успокоиться, все жалуются и плачут. Они сохранили форму тел, а внутри ничего нет... как пустые скорлупки... Но по ночам они шумят... и их даже можно увидеть, правда ведь?
Горы опять оглашаются хохотом.
И в это время высовывается голова. Но обломки скал, громоздящиеся вокруг, совершенно скрывают ее.
II
Он высунул голову.
Случилось это месяца через два после обвала.
Заметить его мог разве что зоркий орел, без устали кружащий в вышине и всматривающийся вниз своим маленьким серым глазом, для которого расстояние — ничто, который мгновенно замечает малейшее движение, без труда отличает живое от неживого, и стоит какому-нибудь зверьку, зайцу или сурку, вылезти из норы — он тут как тут.
Никто его не заметил, так мал и неприметен он был посреди этой огромной каменной пустыни.
Лишь орел мог бы его увидеть, потому что голова его двигалась среди неподвижных камней. Лишь орел, медленно парящий на неподвижно застывших крыльях, которые он, как паруса, изгибает под тем или иным углом в зависимости от направления ветра и плотности воздуха; он парит, то удаляясь, то приближаясь, то спускаясь к земле, то вновь взмывая ввысь, на недосягаемую высоту, откуда громадные камни, устилающие дно гигантской ямы, кажутся рассыпанным гравием.
Голова показалась там, на дне ямы, среди камней, в похожем на чернильную каплю на серой промокашке маленьком пятнышке тени на каменной пустыне, ослепительно блестящей в лучах солнца, появившегося над горным хребтом два часа назад.
Только с большой высоты можно было заметить его, вернее, его голову, потому что вначале появилась одна только голова.
Орлу пришлось бы немного спуститься с заоблачных высот, где он как раз застыл, готовясь к стремительному падению. Но на полпути он наверняка прервал бы свой быстрый спуск: орлы не охотятся на людей, они их боятся.
Но ему нечего бояться этого обессиленного, похожего на тень человека, появившегося будто из-под земли в одной из щелей меж беспорядочно нагроможденных камней, вышедшего из темноты, из вечной ночи,
