скрываясь за белыми облаками, то вновь появляясь.
Наконец, они подошли к остальным; говорили они только по-немецки, поэтому пытались объясняться жестами; так собрались вместе представители трех местностей; ведь Дерборанс — это как раз то место, где сходятся их границы: на западе — Анзенда, на северо- востоке — Сенеч.
Усевшись в ряд, они передавали друг другу флягу, глядя прямо перед собой на противоположный берег потока, на выступ скалы, где молодые сосны были все до одной повалены и уложены в одну сторону: одни были сломаны у самой земли, другие — посередине ствола, как бывает, когда в засуху косят пшеницу плохо наточенной косой.
Они что-то говорили, каждый по-своему.
Передавали друг другу флягу и смотрели на обнажившееся дно, по которому еще вчера несся бурный поток: крупные камни уже совсем просохли, и между ними, как стекла очков, поблескивали лужицы. В ушах у людей все еще звучал мощный рев потока, они бессознательно прислушивались, силясь уловить его, и воцарившаяся непривычная тишина казалась неестественной, но постепенно подчиняла их себе.
И мало-помалу разговоры смолкли; люди тронулись в обратный путь, в Сенеч и в Анзенду.
А в Аире в этот день было очень многолюдно. Сюда пришли жители Премье, и с ними — кюре.
Вскоре после полудня прискакал на взмыленном коне и доктор.
У одного молодого человека лет двадцати, Пласида Фелей, была сломана рука; он сидел на кухне, а доктор, вооружившись специальными дощечками и бинтами, вправлял ему кость.
Двое мужчин держали его за плечи и за ноги.
Потом доктор направился к постели, куда уложили Бартелеми, приложил ухо к его груди: никакого стука, тишина. А народ все прибывал.
Принесли зеркало, поднесли ко рту Бартелеми, предварительно потерев о колено — поверхность его осталась гладкой и блестящей.
Доктор выпрямился, покачал головой:
— Да-а-а...
Раздалось три протяжных жалобных крика; люди на улице останавливались:
— Это жена Бартелеми, — говорили они.
Доктор вместе с несколькими мужчинами нагрузили провизией мула и собирались отправиться в Дерборанс, когда явились представители властей из города. Они принялись расспрашивать Бьола, но тот лишь повторял:
— Сами увидите... Там одни камни, огромные камни… В два-три раза больше наших домов. . Они завалили Лизерну… Они перелетели через пастбища... Что же там могло уцелеть?..
— А как же Бартелеми? — спрашивали его.
— Дело в том, что его хижина стояла в стороне от остальных и немного выше. . Но и ему тоже досталось, как видите. Для него было бы лучше, если бы его убило сразу.
— Сколько же человек погибло?
— Девятнадцать... Пятнадцать — из Аира, и четверо — из Премье... .
— А скота сколько?
— Да, наверно, не меньше полутора сотен голов… Не считая коз. .
И группа людей тронулась в путь, не теряя времени на разговоры.
По всей деревне слышны причитания и плач: и в этом доме, и в том, и дальше... А тут слышится смех. Говорят, это смеется жена покойника, повредившаяся в уме.
По деревне ходят незнакомые люди; они останавливаются то у одного, то у другого дома, смотрят, качают головами.
А старый, выживший из ума Жан Каррю продолжает прогуливаться по деревне. Иногда он останавливается и ворчит что-то себе под нос.
Горе вошло в десяток домов, даже больше. Повсюду слышны голоса, крики, плач.
Обвал в Дерборансе произошел двадцать третьего июня, всего через десять дней после того, как туда поднялись люди.
— Ах, если бы они немного повременили…
— Ничего не поделаешь. Они поднялись в горы как обычно, в срок.
Мать и тетя силой уложили Терезу в постель и не отходили от нее.
— Я не верю во все эти сказки! Это неправда, — повторяла она.
В дверь то и дело стучали, но Катрин никого не впускала.
— Нельзя, нельзя, не входите, пожалуйста, — говорила она, — лучше ее сейчас не трогать.
Люди, проходя мимо ее дома, говорили:
— И здесь тоже. . Да, да, двое... Брат и муж... Брат матери и муж дочери..
— Антуан Пон.
— Да, и Серафен Каррю.
Так постепенно все погибшие были названы по именам и пересчитаны.
— Говорят, она ждет ребенка...
В кастрюльке над очагом закипала вода... Она лежала в постели..
— Послушайте, да где же это видано, чтобы горы падали ни с того ни с сего?. Не смешите меня..
Она металась. На лоб ей положили прохладный компресс, так как у нее, кажется, начинался жар.
— Если горы вот так будут падать, то что же будет с нами со всеми? Ведь здесь кругом одни горы...
Она просила:
— Уберите этот компресс.
Плачущая Филомена уговаривала ее:
— О, ради бога, Тереза, прошу тебя!
— Оставьте меня в покое. Я прекрасно себя чувствую..
— Но послушай! Это ведь касается не только тебя.
— Кого же еще? — Она затихает, думает. Потом вдруг спрашивает:
— Кто это там шумит?
— Люди.
— Какие люди? Чего они хотят?
— Они приходят справиться..
— А! Так, значит, это правда... Все эти люди там… Так это правда? Гора... Мама, а ты, ты веришь, что он умер?
— Никто пока ничего не знает. Нужно подождать. Они ведь только недавно ушли. .
— Кто?
— Доктор и полиция...
— А, нужно подождать… Но сколько ждать?
— Они вернутся завтра или послезавтра. Тебе скажут всю правду, обещаю.
— О, это неважно. . Зачем они пошли туда? А можно мне пойти с ними?
Она села на кровати. Обе женщины подбежали к ней, схватили за плечи с двух сторон, насильно уложили.
— Господи, о чем ты говоришь, доченька! Ну чем же ты сможешь там помочь? Нужно ждать, поверь мне. Все ждут. А что же еще нам остается? Что остается, бедняжка моя?..
Слезы текут по щекам Филомены:
— Ты ведь должна думать и о нем.
— О ком?
— О малыше, который должен родиться.
Она подчиняется, позволяет уложить себя на подушки. Она лежит спокойно, скрестив руки на груди. Горы уже начинают розоветь. . Но они падают на нас! Горы так красивы. . и так коварны.
— А если у меня будет ребенок, ребенок Антуана? Я ведь знаю, что он никогда не вернется. Но тогда мой ребенок будет сиротой, да? Он уже стал сиротой, еще не родившись?. А Антуан был бы так счастлив! Я бы ему шепнула на ухо наш секрет... А теперь я уже ничего ему не скажу. Он так и не узнает никогда. Как странно..
И вдруг она кричит:
— Но я не хочу! Не хочу! Что это за ребенок — без отца?! Я не хочу его! Избавьте меня от него! Избавьте!
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
Он высунул голову наружу...
Случилось
