бежит дальше, даже не взглянув на него.
— Это Жюстен. Откуда он так рано? Ведь ночью он был в деревне...
— Точно, я тоже его видела.
Жещины пока еще не догадываются, что это само несчастье бежит к ним на двух парах ног; они окликают Жюстена, который уже совсем близко.
— Эй, Жюстен!
Тот не отвечает. Он сворачивает с дороги и бежит дальше садами, как будто стараясь избежать встреч и расспросов. Что же касается малыша Дзозе, то он уже исчез из виду, свернув на дорогу, ведущую в Премье.
Филомена, услышав голоса женщин, вышла на порог. Женщины снуют, спешат между домами, стараясь не упустить из виду Жюстена и увидеть, куда, к кому он направляется. Нетрудно догадаться, что он кого-то ищет. Вот он останавливается у дома председателя; дом этот стоит на другом краю деревни, рядом с домом Ребора, который устроил у себя наверху, в большой комнате, куда ведет крутая лестница, что-то вроде пивной.
Жюстен входит в дом; через некоторое время он вновь появляется, уже вместе с председателем; Жюстен поднимает руку, указывая на север, что-то говорит, рассказывает, возбужденно размахивая руками, затем вновь указывает на горы. Председатель качает головой, оглядывается вокруг, делает несколько шагов. Это низенький старичок с седыми усами, зовут его Креттенан. Он поднимает руку, приглаживает усы, резко поднимает плечи и стоит так некоторое время, втянув голову в плечи. И тогда деревня замирает, почуяв беду, все тревожно смолкает, слышится лишь надрывный петушиный крик, сбегает вниз по лестнице Ребор, громыхая по ступеням.
Мужской голос восклицает:
— Не может быть!
Женский голос кричит трижды:
— А!. а!. а!. — с каждым разом громче и пронзительнее и внезапно прерывается, как оборванная струна.
И тогда все в деревне приходит в движение, со всех сторон к председателю и Жюстену бегут люди.
— Что случилось?.. Что-то в горах?
— Да.
— Но что? Где? В Дерборансе?..
— Да что ты говоришь?. Не может быть!
— А помнишь грохот сегодня ночью?..
Женщины рыдают, дети плачут, люди бегут, толкаясь, по тесным улочкам, — на них как гром среди ясного неба обрушилась беда.
Несколько мужчин собираются вокруг председателя.
Некоторые женщины все еще не верят, они говорят:
— Да это сказки! Не может этого быть!
Председатель повторяет:
— Я ничего не знаю, ничего не знаю, оставьте меня, надо сходить туда посмотреть..
Филомена пробирается в толпе среди заломленных в отчаянии рук и горестно качающихся голов, подходит к председателю:
— Что случилось, председатель?
— Я ничего не знаю. Спрашивайте у Жюстена.
— Ну, говори, — обращается она к парню, — что с Серафеном?
— Я не знаю.
— А Антуан где?
— Не знаю.
Филомена бежит к дому Терезы; он стоит довольно далеко от места, где собралась кричащая толпа; кажется, дом все еще погружен в сон. Входная дверь не заперта.
Она открывает дверь спальни, входит.
— Это ты, мама?
— Да, это я.
Мать подходит к окну, поспешно закрывает его, приговаривая при этом:
— Ты оставила окно открытым... Ты простудишься… В твоем положении нужно быть осторожнее… Как ты спала? Хорошо? Наверно, я тебя разбудила?.. Я беспокоилась, как ты тут. . Вот и пришла.
Через толстые оконные стекла почти ничего не слышно снаружи.
Филомена долго задергивает и расправляет занавески, затем говорит:
— Ты лучше не вставай пока... Полежи. Я принесу тебе супу.
Она все еще не оборачивается.
— Нет-нет, я сейчас встану, — отвечает Тереза.
— Ты себя лучше чувствуешь?
— О, да, — говорит Тереза, — уже совсем хорошо.
В это время кто-то пробегает под окнами и сквозь стены, сквозь толстые стекла доносится крик.
— Что это?
— Да ничего, — говорит Филомена.
— А что это с тобой, мама? — пугается Тереза, так как мать, наконец, обернулась, и дочь увидела, несмотря на полумрак, ее посеревшее лицо и дрожащие, вцепившиеся друг в друга руки.
— Со мной ничего…
— Странно, — говорит Тереза.
Она садится в постели.
Кто-то стучит во входную дверь. Тереза, слышит как мать шепчется с какой-то женщиной на кухне, но не может разобрать, о чем они говорят. Между тем шум на улице все усиливается, приближается. Тереза опять спрашивает: «Что случилось?»
Обе женщины входят в спальню. Это пришла сестра матери, Катрин.
— Не обращай внимания, — говорит Катрин Терезе, — это жена Бартелеми. . У нее горе... Малышу очень плохо. .
Обе они застыли на пороге, безуспешно стараясь казаться спокойными, не зная, что делать, не находя слов; руки Филомены, сжимающие край полосатого фартука, дрожат все сильнее.
— Подождите, я сейчас встану, — говорит Тереза.
— Нет-нет, — поспешно говорит Катрин, — тебе лучше не вставать.
Но в это время начинает звонить колокол: удар, второй, третий..
Только что скончался Бартелеми; несшие его мужчины увидели, что нижняя челюсть его вдруг отвисла, а рот так и застыл открытым — и поняли, что он мертв.
Они уже подходили к деревне. Поставили носилки на дорогу и окружили их вчетвером, обнажив головы; к ним присоединился Нанда; а вскоре целая толпа, двинувшаяся им навстречу, окружила покойника: председатель, Жюстен, Робер, другие мужчины, женщины, дети.
Женщины опустились на колени, кто-то побежал к часовне.
Удар колокола..
— Кто умер? — спрашивает Тереза.
— Да это… это. . — сбивчиво начала Катрин, — , это, наверно, умер ребенок у жены Бартелеми! Господи! Конечно же это он. . Бедная женщина!
Еще удар...
— Но ведь еще вчера он был здоров?
— Да, да, это ребенок. . Жена Бартелеми говорила, что у него дифтерит... Он заболел ночью...
Еще удар...
— Бедная мать как безумная бегала от дома к дому… Как будто кто-то мог ей помочь..
Опять удар колокола. Женщины поднимаются с колен, мужчины берутся за носилки. Лицо покойнику прикрыли холстиной.
А в горах, выстроившихся ровным полукругом и окруживших деревню с трех сторон, царит безмятежное спокойствие. С того места, где сейчас находится процессия с покойником, хорошо видна долина за деревней, легкая дымка над ней; долина, как бы расчерченная солнцем и тенью на участки, похожа на покрывало, сшитое из темно- и светло-зеленых лоскутов. Чем выше по горам скользит взгляд, тем больше светлеют краски; и все эти вершины, шпили, выступы — все спокойно сверкает на солнце, отливая золотом и серебром и, кажется, слегка колышется, как пламя свечи.
Горы покойны, они — само спокойствие; а для Терезы с этого дня никогда уже не будет покоя.
Бартелеми поднимают, медленно несут вниз — он молчит, не возражает — ему уже все равно. Он спускается все ниже. Люди идут за носилками, они уже не кричат, они почти не разговаривают, плач женщин стал беззвучным.
Покой. . Нет, для Терезы никогда не будет больше покоя, никогда, до конца ее дней.
Мать
