Ну и хорошо. Пусть еще немного поспят спокойно.
Гулко стучит в тишине по камням палка старого Нанда, его неровные шаги.
Сразу же за деревней дорога, ведущая в Дерборанс, начинает взбираться вверх по крутому каменному склону, лишь местами поросшему колючим кустарником да несколькими чахлыми красноствольными елочками. Днем эта дорога очень хорошо видна, она совершенно прямая, как будто ее провели по линейке; можно проследить за ней взглядом вплоть до большого выступа на высоте двухсот метров, где она вдруг обрывается. Но в этот поздний час мужчины едва различали неровности на ее поверхности; к тому же луна как раз скрылась, и они продвигались с большим трудом: у них не было с собой даже фонаря. Одни камни, круглые, выскальзывали из-под ног, о другие, острые, они спотыкались. Поэтому двигались они очень медленно; Нанда шел впереди, с большим трудом переставляя свою искалеченную ногу. Шел он молча. В темноте смутно вырисовывался его силуэт, он то резко припадал на одну сторону, то снова выпрямлялся; рука крепко сжимала палку, и он всем телом наваливался на нее. Слышалось его тяжелое дыхание. Иногда он останавливался, чтобы отдышаться, но не оборачивался. Тогда Жюстен тоже делал передышку и в эти минуты видел впереди себя в темноте еще более темный силуэт старика, казавшийся безголовым, так как старик, отдыхая, наклонял голову вперед.
Но вот воздух стал светлеть, как будто в банку с темной краской постепенно подмешивали белил.
Они дошли до конца дороги, прямой линией лежащей на склоне; дальше дороги не было. Воздух из чернильно-черного уже превратился в серый и теперь становился все прозрачнее и невесомее, постепенно возвращая предметам их естественную окраску. Елочки стали зелеными, стволы их — красными, цветочки на кустах — бело-розовыми. Наступал день, становилось совсем светло, глаза опять стали служить людям; они увидели перед собой скалу, преградившую им путь, с широкой трещиной посередине.
Морис Нанда вдруг останавливается, прислушивается, обращается к Жюстену.
— Слышишь?
Он наклоняется над краем дороги, где внизу, метрах в пятистах под ними раньше несся горный поток; Жюстен следует его примеру; они почти ничего не слышат.
Мощный голос потока умолк. Точнее, он умолкал постепенно, слабея все больше, как будто чья-то рука медленно сжимала его горло — и голос его звучал все тише и тише.
А все дело в этой узкой трещине, словно саблей разрубившей гору пополам. Вода долго размывала скалу, как бы пилила ее пополам, как, бывает, распиливают ствол дерева вдоль; один пильщик стоит внизу, другой вверху, пила ходит вверх-вниз, и острые зубья ее вгрызаются в ствол и постепенно перегрызают его.
Вода продолжала свою разрушительную работу в течение столетий (какая тонкая работа! сколько упорства и терпения!), и вот в скале образовался узкий канал с вертикальными краями, местами почти соприкасающимися; вода, невидимая раньше, текла здесь, в глубине, оглашая окрестности долгим протяжным стоном, усиленным многократным эхом.
Но вот шум потока смолкает совсем; Нанда прислушивается и говорит:
— Так я и думал.
— Лизерна? — спрашивает Жюстен.
— Да.
— Что с ней? Ее засыпало?
Нанда качает головой, выпрямляется. Уже совсем рассвело, и они видят, что дорога вовсе не обрывается здесь, а сворачивает под прямым углом в сторону и дальше поднимается по ущелью параллельно руслу Лизерны (в нескольких местах на ней видны каменные завалы) и исчезает за следующим поворотом.
Нанда опять качает головой и трогается в путь, Жюстен следует за ним; они доходят до поворота, за которым открывается вид на север. Старик останавливается и палкой указывает Жюстену на что-то там, внизу; это что-то висит в воздухе над покрытой лесом горной вершиной, оно желтоватого цвета и блестит в бледном утреннем свете. Сверху оно кажется плоским и гладким, как сосновая доска, и края его возвышаются над соседними вершинами.
— Видишь?
Жюстен кивает.
— Знаешь, что это такое?
— Нет.
— Может, ты думаешь, что это пар, а? или дым? или туман? Присмотрись получше. Дым ведь поднимается клубами, разве нет? А туман — как стружка из-под рубанка у плотника. А оно, видишь, поднимается совсем прямо, и оно гладкое. Ну, не догадываешься?..
Жюстен не успел ответить: они услышали шаги. Кто-то шел по дороге, из-под ног у него катились камни. Некоторое время они прислушивались, еще не видя никого. Потом появился мальчик. Он был чуть помладше Жюстена, лет четырнадцати. На нем были коричневые штаны и серая от грязи рубашка. Он то бежал, то делал несколько шагов, потом опять пускался бежать. Он шел прямо на мужчин, но, казалось, не замечал их. Они же смотрели на него во все глаза и увидели на щеке засохшую струйку крови: должно быть, на голове у него, в волосах, была рана; мальчик то всхлипывал, то переставал плакать — потом рыдания опять подступали к горлу — и он бежал еще быстрее, глотая слезы.
— Ты его знаешь?
— Да, — ответил Жюстен. — Это один из Доннелуа, из Премье... Его зовут Дзозе. Он, по-видимому, идет из Замперона.
Нанда расставляет руки, преграждая мальчику путь; но глаза мальчика, затуманенные слезами, кажется, ничего не видят вокруг. Он продолжает двигаться прямо на него, не останавливаясь; Жюстен, застывший в изумлении, не успевает сделать ни одного движения, чтобы задержать мальчика, а Нанда отстраняется, опасаясь толчка, ведь за краем дороги — обрыв.
И мальчик пробегает мимо, бежит дальше, быстро удаляется.
Тогда Нанда говорит Жюстену:
— Скорее! Беги за ним! Задержи его! Ты должен попасть в деревню первым. Иди прямо к председателю, слышишь? И скажи ему, пусть возьмет несколько мужчин и идет сюда, ко мне.
Жюстен срывается с места. Нанда кричит ему вслед:
— Скажи ему, что это в Дерборансе. Да-да, весь этот грохот ночью и ураган... И эта пыль… Это Дьявольские Проказы… Дьявольские Проказы рухнули вниз. .
Часом позже появились носилки.
На таких носилках обычно спускали вниз раненых коз, в драке обломавших рога или сломавших ногу. Их привязывали к носилкам, прикрывали старым сукном и осторожно спускали с горы, неся носилки вдвоем, двигаясь очень медленно, стараясь идти в ногу, чтобы сохранять равновесие.
Обычно жители деревни замечали носилки издалека. Они напряженно всматривались: «Что это они несут?» Но вот ветер приподнимал сукно или животное само поднимало голову — и люди видели бородку козы, ее живые удивленные глаза, маленький розовый язычок, слышали ее дребезжащее блеяние — и облегченно вздыхали.
И в то утро люди несли такие же носилки, прикрытые таким же старым сукном, но несли они не козу. На носилках лежало что-то гораздо более крупное и тяжелое. На носилках. лежал человек. Он не умещался на
