когда нога ступала на один из больших плоских камней, положенных там, где грязь была особенно глубока, и образующих что-то вроде брода.
С этой стороны деревни фасады домов окрашены в два цвета: снизу они белые, а вверху коричневые; с другой стороны дома ниже, они едва возвышаются над узким проходом между ними и следующим рядом построек. Таким образом, спереди они черно-белые, ухоженные, аккуратные, как ульи в саду, а сзади они совершенно черные, содержатся как попало и отбрасывают тень на узкий проход, где не просыхает грязь.
Перед домами никого не было, но сзади, в узкой улочке постоянно ходили взад-вперед: женщины с граблями, девочки с ведрами — и лишь изредка появлялись мужчины, так как в летнюю пору все, кому позволяли возраст и здоровье, уходили в горы; в деревне оставались лишь инвалиды да слишком старые, слишком бедные или же просто лентяи.
Погода стояла прекрасная. Тереза видела, как у ног ее сновали рыжие муравьи: они бегали цепочкой друг за другом по протоптанной ими в пыли бороздке, перетаскивая свои личинки. У них тоже своя улица, думала Тереза, ведь они совсем как мы; эти муравьи, таскающие свои огромные, больше их самих, личинки так похожи на людей с громадными охапками сена...
Вдруг Терезе стало жарко, кровь прилила к голове, застучала в висках, зашумела в ушах, стало трудно дышать. Она выпрямилась, с трудом переводя дыхание. Кровь прилила к голове и опять отхлынула. Она то краснела, то бледнела.
Что это с ней?
Она не понимала. Но тут ей в голову пришла мысль — она ведь замужем, она уже два месяца замужем.
Ах, неужели в этом дело?
Новый прилив крови. Да, наверняка в этом. Что же еще может быть? Ведь она совершенно здорова.
Да, да, это оно! Опять горячая волна заливает ее лицо, а губы снова краснеют, под стать ее красному платку, и сами собой складываются в улыбку; она откидывает голову назад, прислоняется затылком к стене, но не чувствует, какая она жесткая и холодная, благодаря мягкому пучку густых волос.
Ей хорошо, она не шевелится.
«Если это так... Если это правда, значит, скоро я уже не буду одна. Когда он будет уходить, мы будем ждать его вдвоем, а когда он вернется — нас будет трое...»
Напротив нее, как раз перед ее глазами — горы. Не одна или две, даже не десяток — сотни гор: они расположились полукругом и похожи на цветочную гирлянду, подвешенную к небу.
А на самом верху, над лесами, над пастбищами и голыми скалами — снега и ледники, окрашенные закатом в яркие цвета, они, кажется, парят в воздухе самостоятельно, оторвавшись от своей потемневшей, слившейся с сумерками основы. И чем гуще становятся сумерки под ними, тем невесомее кажутся они, тем ярче горят их краски, переливаясь всеми оттенками розового и красного, золота и серебра.
На сердце у нее потеплело: в апреле, когда они поженились, как раз цвели персики — и теперь они опять зацветают, это доброе предзнаменование. Она еще раз окидывает взглядом всю цепь гор. Горы начинают бледнеть, тускнеть. Яркие краски на вершинах постепенно гаснут; вот они становятся бледно-розовыми, как персиковый цвет, как последние робкие цветы дикой розы; но и эти краски начинают бледнеть, линять; они как будто вянут, становятся сероватыми... Ну и что же, думает Тереза, ведь завтра они опять расцветут!
В улочке за ее спиной больше не слышно шагов. Женщины сзывают домой детей. Они выходят за порог и несколько раз подряд выкрикивают имена. Тут Тереза спохватилась: она засиделась здесь, а ведь мать, наверно, давно поджидает ее к ужину: с тех пор, как Антуан ушел в горы, она ходит обедать и ужинать к матери.
Она пустилась бегом, садами, чтобы не встретить кого-нибудь и не задержаться еще больше. Наконец она увидела прямо перед собой красный освещенный прямоугольник двери и взобралась по лестнице, держась за перила, так как у нее слегка кружилась голова.
Мать встретила ее словами: «Ну, наконец-то... Где ты была?»
Филомена, вся в черном, стояла у очага, где висел над огнем котелок. Она повернула голову в сторону вошедшей дочери: «Ну, давай, зажигай побыстрее».
Тереза взяла сухой стебелек — было двадцать второе июня, около половины девятого вечера, как раз в это время Серафен и Антуан сидели у очага в Дерборансе; они сидели у огня, Серафен и Антуан, уже всходила луна, и одна за другой загорались на небе звезды.
В большой темной кухне единственное светлое место — у огня, где стоит мать. Тереза взяла стебелек и подошла к огню — было двадцать второе июня. Она вернулась, держа в освещенных изнутри ладонях слабый, трепещущий огонек и поднесла его к фитилю в лампе, подвешенной на цепочке к потолку.
Лампа осветила добела выскобленный ореховый стол с двумя алюминиевыми мисками.
Филомена с котелком в руках подошла к столу, поставила котелок на круглую еловую дощечку и молча села за стол.
Филомена принялась за суп; было это двадцать второго июня... Метрах в шестистах отсюда, внизу, в долине, все так же ползла на брюхе по камням Рона, и воды ее шуршали о камни, как сухие листья под ногами.
Вдруг Филомена перестала есть, круглая алюминиевая ложка замерла на полпути ко рту. Она взглянула на дочь.
— Что это с тобой?
— Ничего.
— Почему же ты не ешь?
— Не знаю, — ответила Тереза. — Не хочется.
Филомена пожала плечами.
— А, понимаю... Ты скучаешь без него... Но послушай, дочка. Не ты первая — не ты последняя. У меня вот тоже был муж. И он тоже уходил в горы и оставлял меня одну на все лето...
В голосе ее звучали жесткие нотки. Чувствовалось, что она все еще не до конца приняла зятя, хотя и не признавалась в этом даже самой себе; она продолжала:
— И потом, ты ведь сама выбрала себе мужа, ведь так? И ты прекрасно знаешь наши обычаи, ведь ты здесь родилась и выросла: почти все женщины в наших местах на два-три месяца становятся соломенными вдовами...
Но Тереза покачала головой.
— Не в этом дело.
— А в чем?
— Не знаю.
Двадцать второе июня, около девяти вечера. Женщины сидят за столом под керосиновой лампой со слабым желтым огоньком в форме перевернутого сердечка.
— Не знаешь?
— Меня тошнит...
— Тошнит?
— Да, и голова кружится.
— Ах, вот оно что, — говорит Филомена. — И давно это началось?
— С сегодняшнего дня.
— Это твои дни?
— Да...
Тереза замолчала. А Филомена смотрела на дочь и улыбалась, улыбалась впервые после
