затянуто густой пеленой желтого тумана; удивило их и еще что-то, но они не сразу поняли, что именно.
Когда в хижине стало светлеть, Бьола, пришедший сюда из Премье, сел на своем тюфяке. Он окликнул своего товарища: «Эй!» — молчание. Он позвал еще раз: «Эй, Лутр! Ты жив?»
В крыше прямо над ним была дыра, такая большая, что в нее свободно мог пролезть человек, сквозь нее виднелось небо. Не получив ответа, он спустил с кровати одну ногу в штанине (он спал одетый), подождал немного, прислушиваясь, затем спустил вторую ногу и опять позвал: «Лутр?»
Тогда только Лутр зашевелился.
Бьола увидел, что тот смотрит на него, продолжая лежать. «Попробуем выйти? — Тот отрицательно замотал головой. — Ну, как хочешь, а я пойду посмотрю».
Бьола встал. Свет проникал в хижину через дыру в крыше, в хижине было почти совсем светло, и Бьола свободно ориентировался в ней; он увидел, что все кругом перевернуто и все предметы, лежавшие на полках или висевшие на крючках, теперь валялись на полу, бидоны с молоком тоже были опрокинуты.
Обувшись, Бьола, переступая через лужи, пробрался к двери, попытался открыть ее. Но дверь не поддалась: осела стена и дверь перекосило.
Пришлось вылезать через дыру в крыше.
Лутр подсадил его снизу, придерживая за ноги, он вылез на крышу, протянул руки Лутру и подтянул его наверх; они спрыгнули с крыши, удивляясь густому туману, окутавшему их, удивляясь также необычной тишине.
Чего-то не хватало, чего-то очень привычного: не хватало гула горного потока — он умолк, хотя в это время года бывал наиболее полноводен.
— Лутр, где ты?
— Здесь.
— Лутр, слышишь?.. Лизерн...
— Сейчас, иду.
Они нашли друг друга в тумане и осторожно двинулись вперед по дорожке, усеянной обломками пористых, как дерево, шиферных плит, сброшенных ветром с крыши и расколовшихся пополам.
Из других домов тоже выходят люди.
Они едва различают друг друга на расстоянии, а подойдя ближе, не узнают и пугаются друг друга — так осунулись и изменились за ночь их лица. Они почти не разговаривают, смотрят друг на друга, вздыхают, качают головами. Подходят к дому Доннелуа: вдруг дверь распахивается и на пороге появляется мальчик. Несколько мгновений он смотрит на людей пустыми, невидящими глазами — и вдруг срывается с места и бежит по дороге вниз. Его зовут, но он не слышит, он исчезает за плотной ширмой тумана, которая бесшумно смыкается за ним.
А они продолжают идти по дороге, ведущей к Дерборансу. Туда всего четверть часа ходьбы. Они продвигаются в этом странном тумане, состоящем как будто из пластов грязной ваты, расположенных один за другим, с воздушными прослойками между ними; соединяясь вверху и расходясь книзу, они напоминают страницы раскрытой книги. Слои эти становятся все менее плотными; свет начинает проникать сквозь них, и наконец людям что-то видно. То есть, остановившись, они видят, что дорогу им преграждает гигантская стена, выросшая как из-под земли; она напоминает крепостную стену со скатом, бойницами и амбразурами. Да, перед ними возвышалась стена, и эта стена выросла здесь за ночь. Но откуда она взялась? Этого они пока не могли определить. Но она громоздилась перед ними множеством крупных и мелких каменных глыб, песка и гравия и преграждала им путь, а русло горного потока, засыпанное ею, пересохло, и обнажилось дно с несколькими лужицами во впадинах.
— Стой!
— Кто это кричит?
Это кричал старый План; он пас стадо овец на самых скалистых и крутых юго-западных склонах, недоступных для других животных.
Его овцы неслись вниз по склону наперегонки с камнями, сами похожие на водопад белых камней.
Когда стадо пасется во впадине, оно похоже на покрытое рябью озерцо, когда по нему пробегает ветерок.
Когда оно бродит по склонам, то напоминает тень от облачка.
Они увидели стадо, а впереди него — старого Плана.
Старый План восседал на одном из выступов скалы; он вытянул вперед руку и кричал: «Стойте! Не ходите дальше!»
Он отчаянно тряс спутанной белой бородой. На нем была длинная рубаха неопределенно ржавого цвета, сливавшаяся с камнями вокруг; как и они, она долго подвергалась воздействию солнца, снега, дождя и ветра, холода и жары, долгой череды дней и ночей.
— Не ходите дальше! Дья...
Он захохотал:
— Дьяв... Понимаете?
В это время снизу, среди камней что-то зашевелилось; вскоре стало ясно, что это человек. Но он едва стоял на ногах: сделал шаг — и ухватился обеими руками за выступ; постоял немного, попытался сделать еще шаг — и упал.
Они всматривались, всматривались — и наконец узнали:
— Да это же Бартелеми!
И побежали к нему. А старый План все кричал: — Стой! Дальше нельзя!.. Остановитесь! Стойте!
IV
Накануне вечером Тереза сидела на лавке перед домом. На ней было коричневое платье в мелкую складку, надетое поверх грубой полотняной кофты с длинными рукавами. Она сидела наклонясь вперед, опираясь локтями на колени, и рассеянно смотрела вниз, туда, где за верхушками низкорослых садовых деревьев виднелась обширная, гладкая, как лист бумаги, долина, по которой протекала Рона.
О, как это долго! Как медленно ползут дни! Восемь дней прошло с тех пор, как ушел Антуан, а ей кажется, что прошло восемь месяцев!
Она подняла голову, вытянула шею, глядя на Рону. На плоском ярко-зеленом фоне долины воды Роны казались белесо-серыми от обилия песка и камней, которые постепенно размывали ее берега и расширяли русло (поэтому позже оно было подправлено).
Река была похожа на извилистую, причудливо изогнутую дорогу, обозначенную на карте; сходство усиливалось окаймлявшими русло серыми полосами прибрежного песка; сама же река, гораздо светлее, почти белая, как гадюка ползла на брюхе, и было видно, как она, извиваясь, медленно тащит свои воды.
И там тоже все так же монотонно, однообразно, ничего никогда не меняется... О, она хорошо, слишком хорошо знала эту Рону!
Испокон веков рассказывает и рассказывает она свою старую историю, всегда одну и ту же (если прислушаться, ее можно легко расслышать, особенно ночью).
Может быть, Антуан спустится в воскресенье... Но ему придется опять вернуться туда. Не успели соединиться, как их опять разъединили, не успели пожениться, как их уже разлучили. Если бы Антуан мог вернуться и никуда не уходить! Вот я сижу здесь и разглядываю Рону. Разве есть время на такие пустяки, когда мы вдвоем?
Мне скучно, скучно, скучно...
За домом, на дороге слышались шаги, люди шли домой ужинать.
День кончался; начинался он в четыре часа утра и заканчивался в восемь вечера.
Люди шли домой; слышны были шаги, то приглушенные из-за грязи, то со скрежетом,
