затем нерешительно вибрирует и, наконец, разрешается, все еще певуче звуча в ушах, пустотой, как бы олицетворяя разруху, опустошение, заброшенность.
И действительно, над местом, которое называется Дерборанс, теперь царят пустота и отчаяние: не поднимаются туда больше стада, не ступает человеческая нога. Находится оно в пяти-шести часах ходьбы от долины, если идти с востока, то есть от местечка Во. На вопрос «Дерборанс — это где?» местные жители теперь отвечают: «Это там, позади». Нужно долго подниматься вверх, все время идя против течения несущегося вниз потока; вода его так прозрачна, что кажется, это сам горный воздух струится вниз по каменному руслу. Дерборанс расположен между двумя долинными горными хребтами неправильной формы, к ним надо долго подниматься; они похожи на два старых зазубренных ножа с изъеденной ржавчиной сталью, которая лишь местами блестит на солнце. Эти хребты расходятся влево и вправо, становясь все выше и выше, и чем выше вы поднимаетесь, тем выше они становятся. И слово «Дерборанс» продолжает ласково звучать у вас в ушах, когда вы проходите мимо нижних домишек, удлиненных, аккуратно выбеленных, с белыми шиферными, похожими на рыбью чешую, крышами. Повсюду видны постройки для скота, обильные родники.
Вы продолжаете подниматься, тропинка становится все круче. И вот вы выходите на обширные пастбища, изрезанные каменными выступами, которые как бы делят их на этажи. И вы поднимаетесь с одного этажа на другой все выше и выше. Теперь уже до Дерборанса рукой подать, и ледники уже совсем недалеко; еще немного — и вы попадаете в узкий перешеек, образованный тесно подступившими друг к другу горными хребтами, прямо над пастбищами и домиками Анзенды, крохотной деревушки, пристроившейся на самом пороге местности, где уже не растут ни деревья, ни трава.
Вот там и находится Дерборанс. Остается лишь сделать несколько шагов по перешейку...
И вдруг почва исчезает у вас из-под ног.
Извилистая, вогнутая посередине линия пастбища внезапно уходит куда-то в пустоту. И вы видите, что дальше идти некуда, потому что прямо перед вами разверзлась огромная яма овальной формы, напоминающая гигантскую корзину с вертикальными перегородками внутри, и вам приходится сильно наклониться, чтобы заглянуть в нее, так как вы находитесь на высоте около двух тысяч метров, а дно ямы — далеко внизу, в пяти-шести сотнях метров от края.
Вы наклоняетесь, вытягиваете шею.
Вы ощущаете на лице холодное дыхание.
Дерборанс — это зима в разгар лета, это царство тени: солнечный свет не попадает сюда даже в полдень. Повсюду видны только камни, камни и камни.
Каменные перегородки уходят вертикально вниз: одни выше, другие ниже, одни совершенно гладкие, другие шершавые, а тропинка спускается вдоль каменного выступа, находящегося прямо под вами, извиваясь как змея, и куда бы вы не взглянули — прямо перед собой, влево или вправо — всюду взгляд ваш натыкается на обломки скал, торчащие вверх или плоско лежащие, чудом повисшие в воздухе или упавшие вниз, выступающие из стен как шпоры или отступившие назад, просто нагроможденные друг на друга — всюду скалы, ничего кроме скал.
Солнечные отблески окрашивают их в разные цвета, так как горные хребты отбрасывают тень друг на друга: южный хребет затеняет северный, и наоборот, и верхушки одних скал отливают янтарным цветом спелого винограда — другие светятся матовым бледно-розовым светом нежных розовых лепестков.
Но постепенно тень поднимается все выше, незаметно для глаз, но неуклонно ползет вверх, как вода в бассейне у родника; и по мере того, как она поднимается, краски постепенно бледнеют, остывают, меркнут, гаснут и умирают — и все окрашивается в один холодный, мрачный голубоватый цвет, как будто тонкая пелена редкого тумана застилает эту каменную пустыню, раскинувшуюся у ваших ног; сквозь нее еще некоторое время тускло блестят два озерца на дне, похожие на цинковые крыши, — затем и они гаснут.
Все замирает за краями гигантской ямы. Как бы долго и как бы внимательно вы ни вглядывались, вы не уловите ни малейшего движения: от высоких северных склонов до южных все замерло в полной неподвижности. Здесь нет места для жизни. Напротив, здесь все олицетворяет ее противоположность — смерть.
И все здесь покрыто слоем какого-то вещества. Оно похоже на очень мелкий песок. Повсюду, на всем обозримом пространстве видны конусообразные кучки этого песка самых разных размеров: и крупные, и поменьше, и совсем крохотные. Он как пеплом присыпал эти безжизненные глубины и как бы отделил их от всего живого.
А ведь раньше сюда, в Дерборанс, народу поднималось много. Говорят, даже в иные годы до пятидесяти человек.
Поднимались по ущелью, одним концом спускающемуся к Роне, шли из Аира и Премье, деревень, расположенных на высоком северном берегу Роны.
Они переселялись сюда к середине июня со своими низкорослыми темными коровами и козами и жили два-три месяца в каменных хижинах, крытых шиферными плитами.
В те времена места эти с мая уже окрашивались в жизнерадостный зеленый, цвет, так как здесь, наверху, природа пробуждается в мае.
Весной, когда таял снег, отсюда, сверху (когда Шли из Вале, говорили «там, наверху», а когда из Анзенды — «там, внизу» или «там, в глубине») стекали бурные потоки талой воды; вдоль этих потоков, у самой кромки тончайшего льда, на обнажившейся черной влажной земле, пробившись сквозь слой прошлогодней жухлой травы, распускались первые цветочки. Множество разнообразных крохотных горных цветочков, окрашенных в необыкновенно живые и чистые тона: белоснежные, пронзительно-синие, ярко-оранжевые, фиолетовые — крокусы, анемоны, лекарственная примула. Они яркими пятнами выделялись среди постепенно уменьшавшихся островков бурого снега. И тогда местность эта напоминала цветастые шелковые платки, которые девушки покупали на ярмарках в городах Сен-Пьер или Сен-Жозеф. Но бело-серый фон постепенно менялся, на смену ему приходил ярко-зеленый: вначале он вкрапливался лишь местами, как будто капли зеленой краски падали с кисти художника, но трава быстро набирала силу, капли эти быстро растекались, сближались и, наконец, сливались, образуя сплошной зеленый ковер.
О, Дерборанс! Как красив, доброжелателен и гостеприимен ты был! С самого начала июня ты уже бывал готов к приему гостей. И люди не заставляли себя долго ждать. В один прекрасный день ущелье оглашалось топотом и звоном бубенцов. Появлялась первая козочка, затем десяток, сотня... Пастушок играл на рожке...
В хижинах разводили в очагах огонь, и над всеми трубами или просто над отверстиями в дверях появлялись легкие голубые струйки дыма и спокойно покачивались в неподвижном воздухе. Поднимаясь вверх, струйки дыма постепенно расширялись и где-то на полпути к вершинам сплющивались, сливались, растекались горизонтально, образуя прозрачный полог, похожий на гигантскую паутину.
А внизу жизнь шла
