там, за краем ледника, а? Ничего пет, пропасть. И камни падают вниз. Иногда в светлые лунные ночи можно видеть, как они падают, а сейчас как раз такая ночь... Хочешь пойдем посмотрим?
Неизвестно, испугала ли Антуана вся эта история, но она его явно заинтересовала, и он поднялся вслед за Серафеном. Серафен подошел к двери, открыл ее. И они увидели, что все кругом и правда было залито волшебным лунным светом.
Они стояли среди густой травы на небольшой плоской долине, где приютилось несколько хижин. Со всех сторон ее обступили нагроможденные друг на друга скалы. Сначала они повернулись к югу — туда, откуда поднималась луна, — и увидели, что находятся у подножия горы, множеством острых пик вонзающейся в небо; на западе горы были пониже, на их склонах начинались пастбища и тянулись полукругом к северу и востоку.
Серафен поднимает руку вверх. Рука его с вытянутым указательным пальцем резко выделяется на светлом небе. Антуан запрокидывает голову. Серафен указывает на что-то там, наверху, на высоте полутора тысяч метров над ними.
Антуан видит, что и здесь, на севере, над ними высятся горы, и на востоке тоже. Серафен показывает рукой то на север, то на восток, и кажется, что это волшебник взмахивает рукой и появляются новые горы, все выше и выше. Антуану чудится, будто они стоят на дне глубокой ямы, стены которой сверху донизу покрыты узкими расселинами, а из них свисают вниз живые гирлянды небольших водопадов. Взгляд Антуана охватывает все это, послушно следуя за указательным пальцем Серафена, затем останавливается на вершине, возвышающейся над всеми остальными, увенчанной толстым слоем ледника.
Там что-то слабо светится: тонкая, почти прозрачная полоса, светящаяся сине-голубыми бликами. Это трещина в леднике — единственная живая точка в этом царстве сна, где все замерло в неподвижности, припорошенное лунным светом, который тончайшим слоем покрывает все кругом и невесомо парит в воздухе.
— Там, наверху...
Серафен все еще указывает рукой вверх.
— Да, да, там, на самой вершине. Но, похоже, на сегодня все уже кончено.
Голос его звучит очень громко в полной тишине.
— Никто не помнит, когда это началось. Кажется, так было всегда.
Он опускает руку.
— Старики у нас рассказывали об этом, когда я был мальчишкой. А они сами слышали об этом в детстве от других стариков... Но, как видишь, не так просто это увидеть... А жаль...
Временами до них доносился звон: где-то поблизости бродила коза с колокольчиком на шее. Кое-где виднелись разбросанные по долине хижины. Один скат их крыш был как инеем посеребрен лунным светом, другой сливался с тенью самих хижин.
Мужчины постояли еще немного, ожидая, не произойдет ли еще что-нибудь, но все было по-прежнему спокойно. Только легкое дыхание ветерка доносило порой журчание далекого водопада. Ветерок пробегал очень низко, по самой траве, с тихим шелестом поглаживая ее, как будто чья-то невидимая рука ласково гладила бархатистую ткань. Все спали — и люди, и животные. А там, наверху...
Наверху же, куда они все еще смотрели, блестела в лунном свете тонкая полоска льда, такая узенькая, что иногда казалось, что блестящая ниточка трепещет на ветру. Антуану почудилось, что она и правда движется, и он уже собирался сказать об этом Серафену, но тот опередил его:
— Похоже, что дьявол отправился спать; не пора ли и нам с тобой?
Антуан опять промолчал. Они вместе вернулись в хижину и плотно прикрыли за собой дверь.
Спали они на соломенных тюфяках на прикрепленных к стене одна над другой деревяннных полках, образующих как бы два этажа, как на пароходе.
Антуан спал наверху.
Туфли они подвешивали за шнурки к крюку в стене — из-за крыс.
Антуан поднялся на свой «второй этаж».
— Спокойной ночи, — сказал Серафен.
— Спокойной ночи, — ответил Антуан.
Едва Антуан укутался в свое шерстяное одеяло и повернулся к стене, как тут же и появилась она — Тереза. Но что же его беспокоит? Это ведь Тереза.
Он ясно видел и ее, и необозримые поля — и все это умещалось в узком пространстве между ним и стеной. Он сказал ей «здравствуй», и она ответила ему «здравствуй». Он спросил ее: «Ну, как дела?» — Она ответила: «Да так, ничего...» Им приходилось назначать свидания вдали от деревни, где всегда слишком много любопытных, слишком много любителей совать нос в чужие дела. На плече она несла грабли, и он видел, как зубцы их цеплялись за облака. Клочья облаков падали ему на голову. Но почему он сидит так высоко над ней, на склоне? Он видит ее со спины, она наклоняется — и тогда между пучком волос и накинутой на плечи красной косынкой виднеется полоска смуглой кожи.
— Ты чем-то недовольна?
— Ах, дело не во мне, — говорит она.
— Но в ком же тогда?
— В моей матери, — отвечает она.
В то время у них не ладилось.
Она начинает скользить вниз по склону. Он кричит ей: «Подожди меня». Но она сидя съезжает вниз все быстрее, не делая при этом никаких движений. Кажется, земля сама убегает из-под нее, и она несется все быстрее впереди него. Сам он тоже скользит вниз, так что расстояние между ними остается неизменным, и они могут разговаривать. Он говорит ей: «Будь осторожна, не забудь о Роне». Потому что внизу, у подножия склона течет Рона. А ведь сейчас не зима, думает он. «Моя мать говорит, что нам не на что будет жить, когда у нас появятся дети».
Стоп!
Сильный толчок. Во сне это или наяву?
Странный нарастающий шум все продолжается.
Или у него в голове шумит? Он отчетливо слышит гул воды. Спит он или не спит? Он поворачивается и видит, как открывается дверь хижины и кто-то осторожно просовывает внутрь голову... Он видит все это очень отчетливо, так как от двери до него пролегла ровная широкая полоса яркого лунного света.
Где же она? Где Тереза?
«А, — вспоминает он, — с тех пор ведь все уладилось… Ну конечно, точно, мы ведь уже женаты, все позади, это ведь было раньше...»
«В субботу...» — думает он. Он снова открывает глаза и видит, что в хижине никого нет, и освещенный луной дверной проем пуст, как холст, которого еще не касалась кисть художника.
Наверно, он опять заснул. Заснул ли?
И вдруг рухнула крыша, и одна из поддерживающих ее балок, падая вниз, задела одним концом деревянное сооружение, где лежал на тюфяке Антуан.
II
Дер-бо-ранс — как нежно звучит это слово, нежно и немного печально. Начинается оно довольно четко и жестко,
