соседней деревушки, которая называлась Премье. И правда, дней прошло немного.
Серафен подбросил в огонь несколько сосновых веток и принялся опять помешивать угли; ветки вспыхнули, и яркое пламя осветило обоих мужчин, сидящих лицом друг к другу по обе стороны очага: один — пожилой, сухощавый, довольно высокий, с маленькими, светлыми, глубоко посаженными глазами на безбровом лице, в поношенной фетровой шляпе на голове; другой гораздо моложе, лет двадцати — двадцати пяти, с черными усиками и коротко подстриженными черными волосами, в белой рубашке и коричневой куртке.
— Ну-ну-ну... — продолжал Серафен, — можно подумать, что тебя увели от нее на край света... Можно подумать, что тебя разлучили с ней навсегда...
Он покачал головой и умолк.
Дело в том, что Антуан женился всего два месяца назад, и, надо сказать, с женитьбой было связано немало трудностей. Оставшись круглым сиротой, Антуан с тринадцати лет был взят работником в одну из деревенских семей. А девушка, которую он любил, была из довольно зажиточной семьи. Долгое время ее мать и слышать не хотела о зяте, который придет в семью с пустыми руками. Долго старая Филомена упрямо качала головой и твердила: «Нет, нет и еще раз — нет!» Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не Серафен; он был братом Филомены, и так как он не был женат, а сестра давно овдовела, то всеми делами сестры управлял он. В вопросе о замужестве племянницы Серафен стал на сторону молодых и в конце концов одержал верх.
Свадьба состоялась в апреле; а теперь Серафен и Антуан, как у них говорили, поднялись в горы.
У жителей Аира заведено к пятнадцатому июня подниматься со своими стадами на горные пастбища, в число которых входит Дерборанс, где и находились в тот вечер они оба; Серафен взял с собой Антуана, чтобы приучить его к хозяйству, так как чувствовал, что сам уже стареет. Он сильно хромал, одна нога совсем не гнулась. Левая рука тоже отказывалась служить из-за ревматизма, что вызывало немало затруднений: ведь здесь, в горах, работа не может ждать: дважды в день нужно доить скотину и каждый день сбивать масло и делать сыр. Итак, Серафен взял с собой Антуана, надеясь, что вскоре тот сможет его заменить, но теперь он видел, что Антуан без особого рвения выполняет новые для него обязанности и тоскует вдали от жены.
— Ну что? — опять заговорил Серафен, — все скучаешь? Неужели я такой уж нудный собеседник?
О себе он не думал, он думал и беспокоился только об Антуане. К нему он и обращался уже в который раз в тот вечер двадцать второго июня около девяти часов вечера. Прожорливый огонь начал затухать, он подбросил в него новую порцию веток — и пламя вновь разгорелось.
— Ну что вы... Конечно, нет, — возразил Антуан и опять надолго замолчал. Умолк и Серафен. И тут они почувствовали, как вокруг них разрастается, заполняя все пространство, окутывая их, нечто противоестественное и невыносимое — тишина. Это была особая тишина, тишина безлюдных горных вершин, где человек появляется редко и остается недолго; и тогда, если ему случается и самому замолчать, сколько бы он ни прислушивался, он не слышит ничего, ровным счетом ничего. И ему начинает казаться, что нигде ничего нет; ни вокруг, ни вверху, ни внизу... Ничего — пустота, полнейшая пустота, полное отсутствие всякого бытия, как будто мир еще не сотворен или уже наступил конец света. И невыносимая тоска заполняет грудь, и ее мертвящая рука больно сжимает сердце.
К счастью, начинает потрескивать огонь, или падает капля воды, или ветер пробегает по крыше. И малейший шорох звучит невероятно громко. Треск ветки в огне подобен выстрелу, капля падает с оглушительным шумом, а шуршание ветра заполняет все вокруг. Всевозможные мелкие звуки разрастаются, повторяются, звучат всё громче — и человек оживает, воскрешенный ими.
— Послушай! — опять заговорил Серафен.
Снова трещит огонь.
— Ты ведь можешь в субботу спуститься... Побыть в деревне два-три дня, провести с ней воскресенье...
— А как же вы?
— А что я?.. Я привык быть один. Обо мне не беспокойся.
Он опять улыбнулся в бородку, почти совсем седую под еще черными усами. Было это двадцать второго июня, около девяти часов вечера, у очага в высокогорной хижине Филомены в Дерборансе.
Временами что-то поскрипывало на крыше. Серафен продолжал:
— Ты вернешься, когда захочешь; я и сам тут пока управлюсь. А ты, когда возвратишься, не будешь здесь один.
Он улыбнулся в белую бородку, не сводя с Антуана маленьких серых глаз.
— Или я уже не в счет?
— О! Что вы! Гм, — произнес Антуан.
Сверху опять донесся скрип; кровля была сооружена из толстых балок и больших плоских камней и имела лишь один скат, так как хижина была пристроена к выступу скалы, который служил ей внутренней стеной.
— Значит, договорились, в субботу... Осталось всего три дня...
Опять скрип наверху. Это каменные плиты, сильно расширившиеся за день под палящими лучами солнца, теперь сжимались от ночного холода и издавали порой звуки, похожие на чьи-то шаги по крыше. Казалось, будто кто-то осторожно ступает, потом выжидает, как опасливый вор, который, прежде чем двинуться дальше, хочет убедиться, что он не обнаружен. Поскрипывание сменялось тишиной, и пламя то ярко вспыхивало, освещая мужчин, то затухало, вновь погружая их во мрак.
Но вот Антуан поднял голову: он услышал какой-то новый шум. Теперь трещала не крыша, это был более глухой звук, доносившийся откуда-то издалека. Как будто вслед за сухим выстрелом следовал продолжительный раскат грома, а затем в него врывались звуки глухих ударов, продолженные горным эхом.
— А, это опять они, — сказал Серафен.
— Кто?
— А ты что, ничего не слышал по ночам? Тем лучше для тебя. Значит, ты крепко спишь. И ничего не знаешь о наших соседях... Так вот, там, наверху... Впрочем, тебе достаточно вспомнить, как называется эта гора... Да, да, тот гребень, покрытый ледником... Дьявольские Проказы..
Шум постепенно замер, стал еле слышим, как шелест листьев, когда по ним пробегает легкий ветерок.
— Ты, наверно, слышал, что люди рассказывают? Будто он живет там, наверху, на леднике, вместе со своей женой и детьми.
Шум смолк совсем.
— Иногда ему становится скучно и тогда он говорит своим дьяволятам: «Ну-ка, берите свои камушки». Это там, где находится Кегля, ты ведь знаешь? Ее так и называют: Кегля Дьявола. Там они и играют. Они бросают в кеглю свои камни. Эти драгоценные камушки, голубые, зеленые, прозрачные... Иногда они не попадают в цель, и тогда ты, конечно, догадываешься, куда они летят. Что
