замужества дочери.
— Ну, если это так, — наконец заговорила она, — то это добрая болезнь. Это одна из тех болезней, которую люди встречают с распростертыми объятиями...
Опять Тереза почувствовала, как кровь прилила к голове, горячей волной залила лицо — затем отхлынула. А Филомена продолжала:
— Да, дело наверняка в этом. О, это добрая болезнь. Ты не бойся, а главное, не принуждай себя. Не хочется есть — не ешь... Я сейчас приготовлю тебе отвар, ты выпьешь и ляжешь... Он, конечно, еще ничего не знает? Ну и прекрасно! Это будет для него приятным сюрпризом.
Тереза легла.
Ночевала она в их доме, заново отделанном специально для них. Кровать была очень широкой, почти квадратной, то есть почти одинаковой что в длину, что в ширину, прикрученная к стене винтами, она возвышалась почти до потолка на своих высоких ножках.
Одна, без Антуана, я вполне могу лечь поперек.
Но он скоро вернется, он спустится вниз, и тогда я скажу ему: «Ложись, мой повелитель».
Ей нравилось думать о нем, мысленно с ним разговаривать, обращаясь к его подушке, лежащей рядом. Она скажет ему: «От тебя пахнет горами, дымом и козами… Но это ничего, мой повелитель... Обними же меня: я так одинока и мне так холодно».
Зачем же тогда такая широкая кровать? Разве не для того, чтобы быть вдвоем? «Видишь, я могу лечь и вдоль и поперек, если захочу. Но мне это ни к чему. Иди же скорее ко мне», — скажет она ему.
И еще она скажет: «Лежи спокойно, я запрещаю тебе прикасаться ко мне... Сначала ты должен меня выслушать. Это секрет... Обещай, что никому не скажешь. . Обещаешь?»
Если потребуется, я буду крепко держать его за руку. Я скажу ему: «Не смей... О, мой повелитель, мой прекрасный повелитель, нельзя, нельзя, нельзя».
Он попросит: «Ну, хоть один поцелуй, один-единственный...»
А она спросит: «Поцелуй? Куда?» — «В глазки». — «Нет, нет, — скажет она, — подожди. Сначала я должна тебе что-то сказать. Поверни голову, лицом вверх, а я положу голову тебе на плечо. Твоя щетина не будет меня колоть, а я смогу шепнуть тебе что-то на ушко. Но это секрет, Антуан...»
Она еще немного поворочалась в слишком просторной постели и погрузилась в полудрему. Ночь начала отсчитывать свои часы...
Кажется, началась гроза...
Он настаивал: «Что это за секрет? Это касается денег? Ты ждешь кого-то в гости?»
Она отвечала: «Угадай!»
Гроза продолжалась. Она не понимала, во сне или наяву слышит она этот шум. Открыла глаза — шум не прекратился. Раскат грома. Где-то на севере, над горами, но вот он приближается, громыхая как груженная бревнами подвода на ухабах; проносится над крышами, несется дальше через долину, наталкивается на южную цепь гор и возвращается назад, отраженный ею.
Слышны сильные порывы ветра, хлопают ставни, где-то падает лестница, настежь распахивается плохо закрытое окно в комнате Терезы.
Она продрогла в своей тонкой рубашке, пока закрывала его, но ее удержала у окна необычность происходящего: совсем нет молний, хотя гром продолжает греметь над крышей и раскаты его перемежаются с треском.
За окном — светлая лунная ночь, и деревья то трепещут и причудливо изгибаются под порывами ветра в ярком лунном свете, как руки воздев к небу ветки и ощетинившись всеми листьями, то опять, успокаиваясь, округляют свои кроны с припудренными блестящей лунной пылью листьями, похожими на перья сказочной птицы.
Что происходит?
Окно кухни выходит на улицу, и оттуда доносятся голоса; она спешит на кухню, босиком, в одной рубашке. Громовые раскаты постепенно затихают.
Слышатся последние глухие отзвуки грома, похожие на треск деревянных стен при резкой смене температуры, — и вновь наступает тишина. Но теперь по всей деревне хлопают распахивающиеся окна и двери. В окнах появляются головы, в проемах дверей — человеческие фигуры, все спрашивают друг друга:
— Что такое? Что происходит?
Люди вопросительно переглядываются, поднимают головы, смотрят на небо — звезды на месте, вот они: и крупная красная, и зеленая, и маленькая, беленькая, слабо мерцающая в просвете между крышами... Остроконечные и круглые, движущиеся и неподвижные. Люди говорят:
— Никакой грозы нет.
Тереза не решается высунуться из окна: рубашка едва держится у нее на плечах.
Мужчины наспех натянули брюки, женщины надели юбки прямо на ночные рубашки. Женский голос говорит:
— Неизвестно. Может быть, это и гроза. Кругом ведь горы. У нас небо может быть чистым, а там, у немцев, неизвестно, что делается...
Люди смотрят на север, на горы, которые виднеются между домами: там тоже все спокойно.
— Не может быть. Все равно видны были бы вспышки.
— Вспышки чего?
— Молний, конечно.
— А может, они взрывают там что-нибудь? — предположил кто-то.
— Да ты с ума сошел... По-моему, это землетрясение. Моя кровать ходуном ходила подо мной.
— И моя тоже.
— А у меня бочка покатилась, — сказал один из Каррю (в Аире почти все носят эту фамилию). — Я, видимо, плохо ее установил, и она покатилась через весь погреб и грохнула об дверь.
Мужчины выделяются черно-белыми пятнами в лунном свете; женщины почти закрыли собой освещенные изнутри настежь раскрытые окошки.
— А что же это был за грохот?
— Когда землетрясение — всегда грохот.
— А ветер?
— И ветер тоже.
— Ты в этом уверен?
— Конечно.
— И что же дальше?
— Ничего. Все уже кончилось.
— Ну что ж, пошли по домам?
Кто-то спросил:
— Который час?
Ему ответили:
— Половина третьего.
Было уже двадцать третье июня...
Тереза все еще прислушивалась, но двери и окна одни за другими захлопнулись: кругом — и в небе, и на земле, в деревне разлилось безмятежное спокойствие; только плеск источника, похожий на неугомонный детский лепет, ясно слышался в ночной тишине, умолкнет он теперь только утром, заглушенный другими, более громкими звуками.
V
Один только хромой Морис Нанда заподозрил неладное.
Когда-то в молодости он валил лес и сломал левую ногу; нога срослась неправильно, осталась согнутой и стала короче правой; с тех пор он ходил, опираясь на палку, сильно припадая на левую ногу.
Пока в деревне захлопывались окна и закрывались двери, он прошел дальше по улице, остановился за углом у сарая и тихонько окликнул соседского парня лет пятнадцати — шестнадцати, который еще не успел войти в дом:
— Эй, Жюстен!
— Тебе хочется спать? — спросил он его, когда тот подошел. — Нет? Тогда иди накинь куртку и пойдем со мной.
— А куда вы идете?
— Увидишь.
Жюстен пошел за курткой. Сам же Нанда, как видно, был уже совсем готов, на голове — шапка, в руке — палка.
— Ты никому ничего не сказал?..
