судеб.
Сэр Эдгар сидел с ошеломленным видом, рука с вилкой застыла в воздухе:
– Правильно ли я понимаю, что вы говорите об изобретателе двигателя Броди?
Луи пришел в восторг:
– Именно так! Конечно, он вам очень хорошо известен. Моя жена была невестой молодого Броди – стала его вдовой, по сути. Перед отъездом во Францию он составил завещание в ее пользу; у него на самом деле не осталось живых родственников. К концу войны мы начали осознавать всю важность лабораторных исследований Броди – я по профессии инженер-электрик. Мы привлекли специалистов и перенесли идею из лаборатории в производство. Денежная отдача была и, конечно, остается значительной.
Когда Луи на время замолчал, чтобы уделить внимание жарко́му, прежде чем его унесут, сэр Эдгар заметил, что сам служил в авиации во время войны, в конструкторском отделе, и что это совершенно поразительно – вот так случайно узнать историю двигателя Броди.
– Видите ли, – начал объяснять Луи, – Броди не получил ничего, кроме смерти и славы. Естественно, мы чувствуем себя в неоплатном долгу. Считаем первейшим делом своей жизни использовать эти деньги так, как хотел бы Том, – мы учредили стипендии в университете в нашем городе, где он учился, и тому подобное. Но свое поместье мы хотим сделать своего рода мемориалом ему. Перенесем туда его лабораторию, если университет разрешит, – всю аппаратуру, с которой он работал. У нас есть место для его библиотеки и картин. Когда его коллеги-ученые начнут приезжать в Гамильтон навести о нем справки, получить информацию – они уже приезжают, – в «Броди» они найдут его книги и приборы, все источники его вдохновения.
– Даже Розамунду, – пробормотал Макгрегор, уставившись в холодный зеленый салат. Он боролся с желанием крикнуть британцу, что Марселлус и в глаза не видел Тома Броди, в то время как он, Макгрегор, был однокашником и другом Тома.
Сэр Эдгар был заинтригован, но в равной мере и озадачен. Он приехал сюда поговорить о рукописях, хранящихся под замком в неких ветшающих монастырях в Испании, но почти забыл о них из-за неожиданного поворота беседы. Сэр Эдгар искренне интересовался авиацией и всеми ее проблемами. Он задавал мало вопросов, и его комментарии почти полностью ограничивались единственным возгласом: «О!» Но этот звук в его устах мог означать множество вещей: безразличие, острое любопытство, сочувственный интерес, робость деликатного человека при раскрытии щекотливых подробностей чужой личной жизни. Макгрегор, не дождавшись, когда остальные покончат с десертом, вытащил из кармана большую сигару и прикурил от одной из горящих на столе свечей – это была самая большая пакость, какая только пришла ему в голову.
Выходя из столовой, Сент-Питер, не проронивший почти ни слова за обедом, взял сэра Эдгара под руку и сказал жене:
– Если позволишь, дорогая, нам нужно обсудить некоторые технические вопросы, – и, пройдя вместе с гостем в библиотеку, закрыл дверь.
Марселлус явно расстроился. Он стоял, тоскливо глядя им вслед, как маленький мальчик, которого отправили спать. Глаза у Луи были ярко-синие, словно горячие сапфиры, но остальное лицо почти бесцветное – человек, сливающийся с фоном, как скумбрия. Только глаза и быстрые, порывистые движения выдавали кипящую в нем жизненную силу. В его облике не было ничего семитского, кроме носа – тот задавал тон. Нос не портил его, но рос из лица с хозяйской силой, хорошо укорененный, как крепкий дуб из склона холма.
Миссис Сент-Питер, как всегда заботясь о Луи, предложила ему посмотреть новый ковер в ее спальне. Это оживило зятя; он взял тещу под руку, и они ушли наверх.
Макгрегор остался с сестрами.
– Броди, бродяга! – пробормотал он, шаря в поисках пепельницы. Розамунда сделала вид, что не слышит, но темный румянец на щеках пополз к ушам.
– Помни, Скотт, мы уходим рано, – сказала Кэтлин. – Тебе нужно закончить передовицу сегодня вечером.
– Как, ты заставляешь его работать даже по ночам? – спросила Розамунда. – Разве не нужно время от времени давать мозгам передышку? Юмор всегда лучше, когда родится спонтанно.
– О, это мне как раз вредит, – заверил ее Скотт. – Стоит мне на миг расслабиться, и я становлюсь слишком спонтанным и говорю правду, а публика этого не потерпит. Мне надо закончить не передовицу, а ежедневные куплеты стихопрозой на злобу дня; я клепаю их, продаю через синдикат сразу в несколько газет и получаю за это двадцать пять баксов. Вот основной мотив:
Когда в голове толпа девиц, а в кармане
последний грош,
Как ни ругай этот мир, все же он,
спору нет, хорош!
Там-таратам!
Макгрегор яростно швырнул окурок в камин. Он знал, что Розамунда терпеть не может его передовицы и дурацкие стишки. У нее изысканный вкус в литературе, вся в мать – впрочем, он считал, что Розамунда и вполовину не так умна, как ее мать. Еще Розамунда теперь, став наследницей Тома Броди, считала низким любое упоминание о деньгах, особенно о малых суммах.
После прощаний, уже за входной дверью, Макгрегор схватил жену за локоть и потащил к воротам, где стоял их «форд», выкрикивая ей в ухо на бегу:
– Что еще за штука такая, «вдова по сути»? Как известно, где суть, там и суд! Там-таратам!
III
На следующее утро Сент-Питер проснулся с желанием перенестись вместе с матрасом из нового дома в старый. Но было воскресенье, а в этот день жена всегда завтракала с ним. Выхода нет; они неминуемо встретятся за comptes rendus[7].
Когда он вошел в столовую, Лиллиан уже сидела за столом у перколятора.
– Доброе утро, Годфри. Надеюсь, ты хорошо спал, – в тоне едва уловимо сквозило, что он этого не заслуживает.
– Превосходно. А ты?
– У меня совесть чиста. – Она горестно улыбнулась. – Как ты можешь быть таким неучтивым в собственном доме?
– Батюшки! А я-то засыпал счастливый в уверенности, что за весь вечер не сказал ничего неуместного.
– И ничего уместного, насколько я слышала. Твое неодобрительное молчание действует на любых гостей как холодный душ.
– Кажется, вчера вечером ничего такого не случилось. Ты совершенно неправа насчет Марселлуса. Он не замечает.
– Он слишком вежлив, чтобы заметить, но он чувствует. Он отлично вышколен, до безличия, и умеет не показывать свои чувства, но они у него есть.
Сент-Питер рассмеялся:
– Чепуха, Лиллиан! Будь он таким деликатным, не мог бы перехватывать застольную беседу и гнуть ее в свою сторону, а он постоянно так поступает. Ладно бы только у нас на ужине, но я терпеть не могу, когда он это проделывает в чужих домах.
– Годфри, ты несправедлив. Знаешь ведь, начни ты говорить о своей работе в Испании, Луи подхватил бы с энтузиазмом. Он гордится
