был ее судьбой, а она моей. Тогда я и сам в это верил. Но теперь не знаю, во что верить. Я не жалуюсь, просто констатирую факт. Я сошел на нет. И так вынужден жить дальше. Нет никакой судьбы. Только всякое разное, что случается, а смысл во всем этом только тот, что ты сам туда вложишь. Одержимость и ошибки, как у всех.
Аманда? Мне хотелось бы в нее верить, бедняжку. Но она искала кого-то, а встретила меня. Так всегда бывает, когда людям неймется: они затевают что-то, зная, что это все изменит навсегда.
Мне хочется выйти во двор и заорать что-нибудь. «Оно все того не стоит!» Вот что я хотел бы прокричать людям.
«Судьба», – говорила Молли. Может, и до сих пор говорит про судьбу.
Теперь там все окна темные, только на кухне свет. Можно попробовать позвонить Аманде. Позвонить и посмотреть, что выйдет! Но что, если Вики услышит, как я набираю номер или разговариваю по телефону, и спустится на первый этаж? Что, если она поднимет трубку наверху и станет слушать? К тому же есть шанс, что на звонок ответит Бет. Этим утром я не хочу ни с какими детьми разговаривать. Ни с кем не хочу. Вообще-то, я бы поговорил с Молли, если бы мог, но больше не могу – она теперь другой человек. Она больше не Молли. Но – что тут скажешь? – я тоже стал другим.
Хотел бы я быть таким, как все в нашем квартале, – типовым, нормальным, не выдающимся, – подняться к себе в спальню, лечь и уснуть. Сегодня важный день, и я хотел бы быть к нему готовым. Вот если б уснуть, а когда проснусь, чтоб все стало по-другому. Не обязательно самое главное, вроде этой штуки с Амандой или прошлого с Молли. Но то, что явно в моих силах.
Взять хотя бы случай с матерью: я посылал ей деньги каждый месяц. Но потом стал посылать ту же сумму на год двумя выплатами. Давал ей денег на день рождения и еще давал ей денег на Рождество. Я думал: не надо будет переживать, что забуду про ее день рождения, и не надо будет переживать из-за подарка на Рождество. Вообще не надо будет переживать. И все долго шло как по маслу.
А в прошлом году она попросила у меня – в промежутке между выплатами, в марте или в апреле, – радио. Радио, сказала она, изменило бы ее жизнь.
Ей хотелось маленькое радио с часами. Она поставила бы его на кухне, чтобы слушать, пока готовит себе ужин. И еще у нее были бы часы, чтобы знать, когда вынимать еду из духовки или сколько осталось до начала передачи.
Маленький радиобудильник.
Сперва мать намекала. Она говорила:
– Я бы очень хотела радио. Но мне не по карману. Придется, видно, подождать до дня рождения. То радио, которое у меня было, упало и разбилось. Мне не хватает радио.
«Мне не хватает радио». Вот что она говорила, когда мы общались по телефону, и в письмах об этом упоминала.
В конце концов – что я сказал? Я сказал ей по телефону, что не могу позволить себе никаких радио. И в письме написал, чтобы до нее точно дошло. «Не могу позволить себе никаких радио» – вот что я написал. Не могу давать больше, чем уже даю, сказал я. Вот этими словами.
Но я солгал! Я мог бы дать больше. Я только сказал, что не могу. Я мог бы купить ей радио. Во что мне это обошлось бы? В тридцать пять долларов? Самое большее сорок, считая налог. Я мог бы выслать ей радио по почте. Мог бы попросить продавца в магазине это сделать, если бы сам не захотел возиться. Или отправить ей чек на сорок долларов и вложить записку: «Это тебе на радио, мама».
В любом случае я бы это пережил. Сорок долларов, смешно. Но не стал. Не захотел. Мне казалось, что это дело принципа. Во всяком случае, я так себе говорил – это дело принципа.
Ха.
А что было потом? Она умерла. Умерла. Шла из продуктового домой, к себе в квартиру, несла пакет с покупками, упала в чьи-то кусты и умерла.
Я прилетел туда, чтобы устроить похороны. Она еще лежала в морге, а ее сумочка и покупки хранились за столом в регистратуре. Я не стал заглядывать в сумочку, которую мне вручили. А из бакалеи у нее были банка метамуцила[46], два грейпфрута, пачка творога, кварта[47] пахты, картошка, лук и упаковка фарша, который уже начал сереть.
Боже! Как я плакал, увидев все это. Без удержу. Думал, никогда не перестану. Регистраторша, чей стол, смутилась и принесла мне стакан воды. Мне дали пакет для материных покупок и другой для ее личных вещей, то есть сумочки и вставной челюсти. Позже я сунул челюсть в карман пальто и повез во взятой напрокат машине в похоронное бюро, отдал там.
На кухне у Аманды все еще горит свет. Яркий, он падает на все эти листья. Может, она как я, боится. Может, оставила свет гореть как ночник. А может, она еще не спит, сидит за столом на кухне, под лампой, и пишет мне письмо. Аманда пишет мне письмо и как-нибудь передаст его мне потом, когда придет настоящий день.
Если вдуматься, я никогда не получал от нее писем. За время нашей связи – шесть-восемь месяцев – я ни разу не видел ни клочка бумаги с ее почерком. Даже не знаю, грамотная ли она в этом смысле.
Думаю, грамотная. Конечно, грамотная. Она ведь говорит о книгах, нет? Впрочем, это не важно. Ну, может, немного важно. Я ведь люблю ее в любом случае, так?
Но я ей тоже никогда не писал. Мы всегда говорили по телефону или лицом к лицу.
Вот Молли обожала писать письма. Она писала мне, даже когда мы уже не жили вместе. Вики приносила ее письма из ящика и молча клала на кухонный стол. Наконец письма начали иссякать, становились все реже и реже и все страннее. А когда все-таки приходили, меня от них мороз продирал. Они были полны разговоров об «аурах» и «знаках». Иногда она упоминала голос, который диктует, что ей делать или куда идти. А однажды написала: что бы ни случилось, мы с ней по-прежнему «на одной волне». Она всегда точно знает, что я чувствую. Она периодически «наводит на
