меня луч», писала она. От ее писем у меня дыбились волосы на загривке. И еще она завела новое слово для судьбы: карма. «Я следую своей карме». «Твоя карма испорчена».
Хотел бы я уснуть, но смысл? Скоро все встанут. Будильник у Вики вот-вот зазвонит. Если бы я мог подняться в спальню, лечь рядом с женой, сказать, что мне жаль, вышла ошибка, давай все забудем, – а потом уснуть и проснуться в ее объятиях. Но я лишился этого права. Я теперь изгнан вон и не могу вернуться! Но допустим, я так и сделал. Допустим, я поднялся по лестнице наверх и скользнул в постель к Вики, как мне хочется. Она бы, чего доброго, проснулась и сказала: «Ах ты, сволочь. Не смей меня трогать, сукин сын».
О чем это она вообще? Я бы к ней и не прикоснулся. В этом смысле.
После того как я бросил Молли, слинял, месяца через два, с ней и вправду это случилось. Настоящий срыв, который давно назревал. Сестра Молли позаботилась, чтобы ей оказали необходимую помощь. Что я говорю? Ее упрятали. Пришлось, сказали они. Мою жену упрятали. К тому времени я уже жил с Вики и старался не пить виски. Я не мог ничего сделать для Молли. В смысле, она была там, я – здесь, и я не смог бы ее оттуда взять, даже если бы хотел. Но дело в том, что я не хотел. Она там, сказали они, потому что ей так нужно. Никто ничего не говорил о судьбе. Это был уже пройденный этап.
И я даже не навестил ее, ни разу! В то время я думал, что не вынесу, если увижу ее там. Но господи, что же я за человек? Друг до первого дождя? Мы столько всего пережили вместе. Но я вас умоляю, что я мог бы ей сказать? «Прости, дорогая, что так вышло». Наверно, это подошло бы. Я собирался написать, но не написал. Ни слова. Впрочем, если подумать, что я мог написать? «Как с тобой там обращаются, детка? Жалко, что ты туда попала, но ты держись. Помнишь, как мы с тобой были счастливы? Помнишь, как нам было хорошо вместе? Слушай, мне очень жаль, что с тобой так поступили. Жаль, что все так обернулось. Жаль, что теперь все превратилось в мусор». Прости меня, Молли.
Я не написал. Думаю, я пытался забыть о ней, притвориться, что ее не существует. Какая еще Молли?
Я бросил свою жену и взял чужую – Вики. Теперь, похоже, я потерял и ее. Но Вики не отправится ни в какой санаторий на природе. Она крепкий орешек. Она ушла от прежнего мужа, Джо Крафта, и глазом не моргнула; думаю, ни единой ночи сна не потеряла из-за этого.
Вики Крафт-Хьюз. Аманда Портер. Вот, значит, куда привела меня моя судьба? На эту улицу, в этот квартал, чтобы испортить жизнь этим женщинам?
Свет на кухне у Аманды погас, пока я не смотрел. Комнаты, которая там была, больше нет, как и других. Только на крыльце свет горит. Аманда, наверное, забыла выключить. Алё, Аманда.
Однажды, когда Молли уже упрятали, а я был не в себе, – чего уж там, я тоже спятил, – мы как-то вечером собрались у моего друга Альфредо, несколько человек, пили и крутили пластинки. Мне было уже все равно, что со мной будет. Все, что могло случиться, уже случилось, думал я. Я будто потерял равновесие. Или сам потерялся. В общем, я сидел у Альфредо. У него дома все стены были увешаны картинами его кисти с тропическими зверями и птицами, и в комнатах повсюду стояли его картины, прислоненные к чему-нибудь – к ножкам столов, например, или к самодельному книжному шкафу из кирпичей и досок, и еще лежали штабелем на заднем крыльце. В кухне у Альфредо была мастерская, и вот я сидел за кухонным столом, поставив перед собой стакан. Мольберт стоял в стороне, у окна с видом на проулок, а на краю стола валялись мятые тюбики красок, палитра и кисти. Альфредо смешивал себе выпивку у стойки в нескольких футах от меня. Мне нравилась потрепанная скупость этой небольшой комнаты. Стереосистема в гостиной гремела так, что дребезжали окна в кухне. Вдруг меня затрясло. Сперва задрожали кисти, потом руки целиком, потом плечи. Зубы застучали. Я не мог удержать стакан.
– Что с тобой, чувак? – спросил Альфредо, когда повернулся и увидел, что со мной творится. – Эй, что такое? Ты чего?
Я не мог сказать. Что я мог сказать? Я думал, что у меня какой-то приступ. Кое-как я сумел поднять и опустить плечи.
Тогда Альфредо подошел, взял стул и сел рядом со мной за кухонным столом. Положил большую руку художника мне на плечо. Меня все трясло. Он чувствовал, как меня трясет.
– Что с тобой, чувак? Мне очень жаль, что так вышло. Знаю, сейчас тебе нелегко. – Потом сказал, что сварит мне менудо, суп из требухи. Сказал, что это мне точно поможет. – Успокоит нервы, чувак. В два счета успокоишься.
Он сказал, что у него есть все нужное для этой похлебки и он давно собирался ее сварить.
– Ты меня слушай. Слушай, что я говорю, чувак. Теперь я – твоя семья, – сказал Альфредо.
Было два часа ночи, мы были пьяны, в доме были другие пьяные люди, и музыка орала на всю катушку. Но Альфредо подошел к холодильнику, открыл его и что-то вытащил. Закрыл дверцу и заглянул в морозилку. Нашел какой-то сверток. Порылся в шкафчиках. Достал из-под раковины большую кастрюлю – и начал готовить.
Требуха. Он начал с требухи и примерно галлона воды[48]. Порезал лук и бросил в закипающую воду. Положил в кастрюлю колбасу чоризо. Затем бросил в кипящую воду горошины перца и сыпанул порошка чили. Затем оливковое масло. Открыл большую банку томатного соуса и вылил в кастрюлю. Добавил зубчики чеснока, куски белого хлеба, соль и лимонный сок. Открыл другую банку – с дробленой кукурузой – и тоже вывалил в кастрюлю. Убавил огонь и накрыл все крышкой.
Я смотрел, как он готовит. Сидел трясся, пока Альфредо стоял у плиты, стряпал менудо, говорил что-то – я не разбирал ни слова – и порой качал головой или насвистывал. Иногда на кухню забредали люди за пивом. Но все это время Альфредо очень серьезно следил за своей стряпней. Как будто он был дома, в Морелии, и готовил для своей семьи менудо на Новый год.
