производству стекловолокна, решила уволить двести человек. С тех пор он жил на пособие по безработице, но теперь пособие кончилось, и сбережения тоже. И медицинской страховки у него больше не было. Вместе с работой ушла и страховка. У жены, она десятью годами старше его, диабет, и ей нужно лечение. Пришлось продать вторую машину – машину жены, старый универсал, а неделю назад – заложить телевизор. Брат сказал, что потянул спину, таская телевизор по улице, где находятся ломбарды. Ходил из одного в другой, сказал он, пытаясь выгадать что-то. Кто-то в конце концов дал ему сто долларов за этот большой телевизор «Сони». Брат рассказал мне про телевизор, а потом про то, как потянул спину, словно это неотразимый довод, если у меня вместо сердца не камень.
– Я иду ко дну, – сказал он. – Но ты можешь помочь мне выплыть.
– Сколько? – спросил я.
– Пятьсот. Можно бы и больше, конечно, деньги лишними не бывают. Но я хочу быть реалистом. Пятьсот я смогу вернуть. Больше, честно скажу, не уверен. Брат, я бы лучше умер, чем стал просить. Но ты мой последний выход. Мы с Ирмой-Джин скоро окажемся на улице. Я тебя не подведу, – сказал он. Вот что он сказал. Этими самыми словами.
Мы еще поговорили – в основном о матери и ее проблемах. Короче, я послал ему деньги. Иначе нельзя было. Во всяком случае, я думал, что иначе нельзя, а это одно и то же. Отправляя чек, я приложил записку, где говорилось, что деньги брат должен вернуть матери, которая жила в одном городе с ним и была бедна и скупа. Я посылал ей чеки каждый месяц, в дождь и в зной, три года подряд. Но я подумал, что, если он вернет ей деньги, которые должен мне, может, это хоть на время снимет меня с крючка и даст перевести дух. Хотя бы пару месяцев я смогу об этом не тревожиться. И еще, честно скажу, я подумал, что, может, матери он верней отдаст деньги, раз уж живет с ней в одном городе и хоть изредка ее видит. Я просто пытался как-то подстраховаться. Дело в том, что у него могут быть самые благие намерения вернуть мне деньги, но всякое случается. Многое может встать на пути благих намерений. С глаз долой – из сердца вон, как говорится. Но не кинет же он собственную мать. Так не поступают.
Я потратил массу времени на письма, чтобы все точно знали, чего ожидать и что надо делать. Даже несколько раз звонил матери, пытаясь ей все объяснить. Но она отнеслась ко всей затее с подозрением. Я подробно, шаг за шагом, все с ней разобрал по телефону, но она так и не поверила. Я сказал, что деньги, которые она должна получить от меня первого марта и первого апреля, вместо этого придут от Билли, который должен эти деньги мне. Она получит свои деньги и может не волноваться. Единственная разница в том, что эти два месяца платить ей будет Билли, а не я. Он отдаст ей деньги, которые обычно посылаю я, но вместо того, чтобы слать их мне, а мне потом пересылать их ей, он отдаст их ей напрямую. В любом случае ей не о чем тревожиться. Свои деньги она получит, только эти два месяца они будут приходить от него – из тех денег, что он должен мне. Бог весть, сколько я потратил на телефонные разговоры. И еще я был бы счастлив получить хоть по полдоллара за каждое письмо, в котором объяснял ему, что я сказал ей, а ей – чего ждать от него, и все в таком духе.
Но мать не доверяла Билли.
– А что, если он не сможет достать деньги? – сказала она мне по телефону. – Что тогда? Он бедствует, мне его жалко. Но, сын, я хочу знать, что, если он не сможет мне отдать эти деньги? Вдруг не сможет? Что тогда?
– Тогда я сам тебе их отдам, – сказал я. – Как всегда. Если он тебе не даст денег, дам я. Но он даст. Не волнуйся. Он говорит, что даст, значит даст.
– Я не хочу волноваться, – сказала она. – Но все равно волнуюсь. Волнуюсь за своих мальчиков, а потом за себя. Никогда не думала, что увижу кого-то из своих мальчиков в таком состоянии. Я просто рада, что твой отец не дожил до этого.
За три месяца брат отдал ей пятьдесят долларов из тех, что задолжал мне и должен был отдать ей. А может, семьдесят пять долларов он ей отдал. Рассказы не совпадают, есть две разные версии – его и ее. Но это все, что он ей отдал из пятисот, – пятьдесят долларов или семьдесят пять, смотря кому верить. Остальное доплатил я. Пришлось и дальше платить, как всегда.
С братом все было кончено. Так он мне сказал – что с ним все кончено, – когда я позвонил узнать, в чем дело, после того как мать позвонила мне, ища свои деньги.
Мать сказала:
– Я заставила почтальона еще раз проверить в грузовике, не упало ли твое письмо за сиденье. Потом пошла к соседям, спросила, не бросили ли к ним по ошибке мою почту. Я с ума схожу из-за всего этого, миленький. – А потом сказала: – Что же еще подумает мать в такой ситуации?
Кто в этом деле заботится о ее интересах? Она хотела это знать, и еще хотела знать, когда ожидать своих денег.
Тут-то я и позвонил брату, чтобы выяснить, это просто задержка или полный крах. Но, по словам Билли, с ним было все кончено. Он был полностью конченым человеком. Он собирался немедленно выставить дом на продажу. Только надеялся, что не слишком затянул с этим. А в доме уже ничего не осталось, что можно было бы продать. Он продал все, кроме кухонного стола и стульев.
– Хотел бы я продать свою кровь, – сказал он. – Но кто ее купит? С моим счастьем у меня точно найдут какую-нибудь смертельную болезнь.
И конечно, с тем дельцем тоже ничего не вышло. Когда я спросил о нем по телефону, брат только сказал, что не сложилось. И возврат налога не пришел – налоговая арестовала сумму, которая причиталась брату.
– Беда не ходит одна, – сказал он. – Прости, брат. Я не нарочно.
– Я понимаю, – сказал я. Я понимал. Но от этого не легче. Так или иначе, я не получил от него своих денег, и мать тоже. Я должен
