еще виски. Затем легли спать. Наутро, в субботу, приготовили завтрак, выпили много кофе, еще виски, а потом разошлись рыбачить: двое вверх по течению, двое вниз.
Тем вечером, после того как приготовили свою рыбу с картошкой и выпили еще кофе и виски, они отнесли посуду к реке и сполоснули ее в нескольких ярдах от того места, где в воде лежало тело. Потом снова пили, а потом вытащили карты и играли, и пили, покуда карты вообще разбирать не перестали. Верн Уильямз заснул, а остальные рассказывали грубые истории и рассказывали о вульгарных или нечестных проделках из прошлого, и о девушке никто не вспоминал, покуда Гордон Джонсон, который на минуту забылся, не заметил что-то о том, до чего твердая форель, которую они поймали, и до чего ужасно холодная вода в реке. Тогда они перестали разговаривать, но продолжали пить, пока один из них не споткнулся и не упал боком на фонарь, и вот после этого они залезли к себе в спальники.
Наутро встали они поздно, выпили еще виски, немного половили рыбу, продолжая пить виски. Затем в час дня, в воскресенье, на день раньше, чем собирались, решили уехать. Разобрали палатки, свернули спальники, собрали все сковородки, котелки, рыбу и снасти и снялись с места. На девушку перед уходом они больше не смотрели. Дошли до машины, а по шоссе ехали молча, пока не добрались до телефона. Стюарт позвонил в контору шерифа, а остальные стояли вокруг на жарком солнце и слушали. Человеку на другом конце провода он назвал все их имена – им нечего скрывать, они ничего не стыдились, – и согласился подождать на станции обслуживания, пока кто-нибудь не подъедет за более подробными ориентирами и индивидуальными показаниями.
Домой он приехал в тот вечер в одиннадцать. Я уже спала, но проснулась, услышав его в кухне. Нашла его у холодильника – он к нему прислонялся и пил пиво из банки. Обхватил меня тяжелыми руками и потер ладонями мне по спине вверх и вниз – теми же руками, думала я, с какими уезжал два дня назад.
В постели он вновь положил на меня руки, а потом подождал, как будто о чем-то задумался. Я слегка повернулась, затем шевельнула ногами. После, знаю, он еще долго не спал, поскольку не спал он, когда я засыпала; и позднее, когда я на минуту шевельнулась, приоткрыв глаза, снаружи уже был почти день, пели птицы, а он лежал на спине, курил и смотрел на зашторенное окно. В полусне я назвала его по имени, но он не ответил. Я опять заснула.
Утром он встал, не успела я еще выбраться из постели, – посмотреть, есть ли об этом что-то в газете, полагаю. Телефон начал звонить вскоре после восьми.
– Идите к черту, – услышала я, как он кричит в трубку. Минуту спустя телефон зазвонил снова, и я поспешила в кухню. – Мне нечего больше добавить, кроме того, что я уже сообщил шерифу. Вот именно! – Он шваркнул трубкой.
– Что происходит? – в тревоге спросила я.
– Сядь, – медленно сказал он. Пальцы его скребли, скребли щетину у него на скулах. – Я должен кое-что тебе рассказать. Пока мы рыбачили, кое-что случилось. – Мы сели друг напротив дружки за стол, и тут он мне и рассказал.
Пока он говорил, я пила кофе и взирала на него. Потом прочла сообщение в газете, которую он толкнул мне по столу: «…неустановленная девушка в возрасте от восемнадцати до двадцати четырех лет… тело провело в воде от трех до пяти дней… вероятный мотив – изнасилование… предварительный осмотр свидетельствует о смерти через удушение… порезы и кровоподтеки на грудях и в области таза… вскрытие… дело об изнасиловании, расследование ведется».
– Ты должна понять, – сказал он. – Не смотри на меня так. Будь теперь осторожнее, я вот к чему. Не бери в голову, Клэр.
– Почему ты мне вчера вечером ничего не сказал? – спросила я.
– Просто… не сказал. Ты это о чем? – сказал он.
– Сам знаешь, о чем я, – сказала я. Посмотрела на его руки, на широкие пальцы, костяшки в волосах, шевелятся, вот прикуривают сигарету, те пальцы, что двигались по мне вчера ночью.
Он пожал плечами.
– Какая разница, вчера вечером, сегодня утром? Поздно было. Ты сонная была, я подумал, что подожду до утра, а потом скажу. – Он выглянул в патио: с лужайки на стол для пикников прилетела малиновка и взялась чистить перышки.
– Это же неправда, – сказала я. – Вы ж не оставили ее там просто так?
Он быстро обернулся и сказал:
– Что я сделал? Послушай меня теперь внимательно, раз и навсегда. Ничего не произошло. Мне не о чем жалеть и не в чем себя чувствовать виноватым. Ты меня слышишь?
Я встала из-за стола и ушла в комнату Дина. Он уже не спал, в одной пижаме собирал головоломку. Я помогла ему найти одежду, а потом снова ушла на кухню и выставила на стол его завтрак. Телефон звонил еще дважды или трижды, и всякий раз Стюарт разговаривал отрывисто и был зол, когда вешал трубку. Он позвонил Мелу Дорну и Гордону Джонсону и поговорил с ними, медленно, серьезно, а потом открыл пиво и выкурил сигарету, пока Дин ел, расспрашивал его о школе, о друзьях и проч., в точности как будто ничего не случилось.
Дину хотелось знать, чем он занимался, пока его не было, и Стюарт вынул из морозилки рыбу и показал ему.
– Я отвезу его к твоей матери на день, – сказала я.
– Конечно, – сказал Стюарт и посмотрел на Дина, который держал одну замороженную форель. – Если хочешь и если он хочет, то есть. Это не обязательно, знаешь. Ничего такого не происходит.
– Мне бы все равно хотелось, – сказала я.
– А мне там можно пойти купаться? – спросил Дин и вытер пальцы о штаны.
– Думаю, да, – сказал я. – День теплый, поэтому бери купальный костюм, и я уверена, что твоя бабушка разрешит.
Стюарт закурил и посмотрел на нас.
Мы с Дином поехали через весь город к матери Стюарта. Она живет в многоквартирном доме с бассейном и сауной. Зовут ее Кэтрин Кейн. Фамилия ее, Кейн, – такая же, как у меня, что кажется невозможным. Много лет назад, рассказывал мне Стюарт, друзья называли ее Кексиком. Она высокая холодная женщина со светлыми до белизны волосами. От нее у меня возникает такое чувство, что она вечно судит, судит. Я тихо кратко объясняю ей, что произошло (она еще не читала газету), и обещаю забрать Дина вечером.
– Он прихватил купальный костюм, – говорю
