я. – Нам со Стюартом нужно кое о чем поговорить, – неопределенно добавляю я. Она вперяется в меня поверх очков. Затем кивает и поворачивается к Дину со словами:
– Как поживаешь, мой мужчинка? – Нагибается и обхватывает его руками. Снова смотрит на меня, когда я открываю дверь, чтоб уйти. Умеет она так на меня смотреть, ничего не говоря.
Когда я возвращаюсь домой, Стюарт что-то ест за столом и пьет пиво…
Немного погодя я сметаю разбитые тарелки и стекло и выхожу наружу. Стюарт теперь лежит навзничь на траве, газета и банка пива под рукой, пялится в небо. Дует ветерок, но на улице тепло и кричат птицы.
– Стюарт, мы бы могли прокатиться? – говорю я. – Куда угодно.
Он перекатывается, и смотрит на меня, и кивает.
– Пива прихватим, – говорит он. – Надеюсь, ты от этого отошла. Попробуй понять, больше я ничего не прошу. – Он встает на ноги и касается моего бедра, проходя мимо. – Дай мне минутку, и я буду готов.
Мы едем через город, не разговаривая. Еще не выехав за город, он останавливается у придорожного рынка за пивом. Сразу за дверью замечаю большущую стопку газет. На верхней ступеньке толстая женщина в ситцевом платье протягивает маленькой девочке лакричную палочку. Через несколько минут переезжаем ручей Эверсон и сворачиваем на площадку для пикников в нескольких футах от воды. Ручей течет под мостом и впадает в большой пруд в нескольких сотнях ярдов дальше. По берегам пруда под ивами разбросано с дюжину мужчин и мальчишек, рыбачат.
Столько воды так близко к дому, зачем ему обязательно было ехать на рыбалку в такую даль?
– Зачем тебе понадобилось ехать туда, а не куда-то еще? – спрашиваю я.
– К Начесу? Мы всегда туда ездим. Каждый год, минимум по разу. – Мы сидим на скамейке на солнышке, и он открывает две банки пива и одну передает мне. – Откуда мне, к черту, было знать, что такое случится? – Он качает головой и жмет плечами, как будто произошло все много лет назад или с кем-то другим. – Наслаждайся этим днем, Клэр. Смотри, какая погода.
– Говорили, что они невиновны.
– Кто? Ты о чем это?
– О братьях Мэддокс. Они убили девушку по имени Арлин Хабли возле городка, где я росла, а потом отрезали ей голову и швырнули тело в реку Кли-Элам. Мы с ней в одну среднюю школу ходили. Это случилось, когда я девчонкой была.
– Ну и о чертовне же ты думаешь, – говорит он. – Кончай давай. А то я через минуту беситься начну. Как тебе такое? Клэр?
Я смотрю на ручей. Плыву к ручью, глаза открыты, лицом вниз, пялюсь на камни и мох на дне, пока меня не выносит в озеро, где меня подталкивает ветерок. Ничего не изменится. Мы будем так все дальше, дальше, дальше и дальше. Мы даже сейчас будем дальше, как будто ничего не произошло. Я смотрю на него через пикниковый стол с таким накалом, что он спадает с лица.
– Не знаю, что с тобой не так, – говорит он. – Не знаю…
Я даю ему пощечину, не успев сообразить. Вскидываю руку, долю секунды выжидаю, а потом жестко хлещу ему по щеке. Дичь какая-то, думаю я, хлеща его. Нам нужно сплести пальцы. Нужно помогать друг дружке. Дичь какая-то.
Он перехватывает мое запястье, не успеваю я ударить его снова, и заносит свою руку. Я вжимаю голову в плечи, выжидая, и вижу, как что-то возникает у него в глазах, а затем отскакивает прочь. Он роняет руку. Я еще быстрее кружу и кружу по пруду.
– Пойдем, садись в машину, – говорит он. – Отвезу тебя домой.
– Нет, нет, – говорю я, отстраняясь от него.
– Пошли, – говорит он, – черт бы его драл… Ты несправедлива ко мне, – говорит он потом уже в машине. Мимо окна пролетают поля, деревья и фермерские дома. – Ты несправедлива. Ни к кому из нас. Или к Дину, я мог бы добавить. Подумай минутку о Дине. Подумай обо мне. Подумай о ком-нибудь, кроме себя, для разнообразия.
Я теперь ничего не могу ему сказать. Он старается сосредоточиться на дороге, но все время поглядывает в зеркальце заднего вида. Краем глаза смотрит на сиденье рядом, где я сижу, подобрав под себя колени. На плечо и одну сторону лица мне сияет солнце. Не сбавляя хода, он открывает еще пиво и пьет из банки, затем сует ее себе между ног и выдыхает. Он знает. Я б могла рассмеяться ему в лицо. Могла б зарыдать.
Стюарт полагает, будто дает мне сегодня утром поспать. Но проснулась я задолго до будильника, думала, лежа на дальнем краю кровати, подальше от его волосатых ног и его толстых, спящих пальцев. Он собирает Дина в школу, затем бреется, одевается и вскоре после сам едет на работу. Дважды заглядывает в спальню и покашливает, но глаза я держу закрытыми.
На кухне обнаруживаю записку от него, подписанную: «Люблю». Сажусь в уголок для еды на солнышке и пью кофе, а на записке оставляю кофейное кольцо. Телефон звонить перестал, уже что-то. С прошлого вечера никаких больше звонков. Я смотрю на газету и поворачиваю ее на столе туда и сюда. Затем придвигаю ближе и читаю, что в ней говорится. Тело по-прежнему не опознано, не востребовано, очевидно, его никто не хватился. Но последние двадцать четыре часа мужчины изучали его, вставляли в него всякое, разрезали, взвешивали, снова собирали воедино, зашивали, искали точную причину и мгновение смерти. И свидетельства изнасилования. Уверена, они надеются на изнасилование. От изнасилования легче будет понять. В газете говорится, что ее перевезут в похоронную контору «Кит и Кит» впредь до распоряжений. Людей просят сообщать то, что им известно, и т. д.
Определенно же вот что: 1) людям больше нет дела до того, что происходит с другими, и 2) ничего больше не составляет теперь никакой разницы. Поглядите, что произошло. И все равно для Стюарта и меня ничего не изменится. По-настоящему не изменится, я имею в виду. Мы будем стареть, оба, это уже видно по нашим лицам, например, в зеркале ванной по тем утрам, когда мы умываемся одновременно. А что-то вокруг нас изменится, станет легче или трудней, не одно, так другое, но по-настоящему каким-то иным не станет никогда. Я в этом убеждена. Мы приняли свои решения, жизни наши приведены в действие и будут тянуться дальше и дальше, пока не остановятся. Но если это правда, тогда что? В том смысле, что, если ты в это веришь, но никак не раскрываешь, пока однажды
