class="p1">Рассказ дался мне нелегко, поскольку строился на фактическом материале. Я не мог и не хотел отступать от того, как все было на самом деле. Мне прежде всего нужно было придумать, как вдохнуть жизнь в действия, которые в биографии были едва намечены, им не был придан импульс. Наконец я понял, что должен дать свободу воображению и просто предаться вымыслу, оставаясь в пределах существующих фактов. Я писал этот рассказ, отчетливо сознавая, что он разительно отличается от всего, что я сочинял раньше. Я очень доволен и очень признателен, что все, похоже, состоялось.
Перевод А. Глебовской
Столько воды так близко к дому[55]
У моего мужа аппетит хороший, но сам он кажется усталым, дерганым. Жует медленно, руки на столе, и пялится на что-то через всю комнату. Смотрит на меня и вновь отводит взгляд. Вытирает рот салфеткой. Пожимает плечами и ест себе дальше. Между нами что-то произошло, пусть ему бы хотелось, чтоб я считала иначе.
– Зачем ты на меня так пялишься? – спрашивает он. – В чем дело? – говорит он и откладывает вилку.
– Я разве пялилась? – говорю я и глупо, так глупо качаю головой.
Звонит телефон.
– Не снимай, – говорит он.
– Может, там твоя мать, – говорю я. – Дин… возможно, это про Дина.
– Сама убедишься, – говорит он.
Я снимаю трубку и с минуту слушаю. Он перестает есть. Я закусываю губу и кладу трубку.
– Что я тебе говорил? – говорит он. Принимается за еду снова, затем швыряет салфетку на тарелку. – Черт бы его побрал, почему люди не следят за своим носом? Скажи мне, что я сделал не так, и я выслушаю! Это нечестно. Она мертва была, разве нет? Рядом со мной были и другие. Мы обо всем договорились и все решили. Мы туда только-только добрались. Много часов пешком. Мы ж не могли просто развернуться, до машины пять миль. То был первый день. Какого черта, я не вижу тут ничего неправильного. Нет. Не вижу. И не смотри на меня так, слышишь? Я не потерплю, чтоб ты меня судила. Уж ты-то.
– Сам знаешь, – говорю я и качаю головой.
– Что знаю, Клэр? Скажи мне. Скажи мне, что́ я знаю. Ничего я не знаю, кроме вот чего: лучше тебе насчет этого не заводиться. – Он бросает на меня, как сам считает, значительный взгляд. – Она была мертва, мертва, мертва, слышишь меня? – говорит он минуту спустя. – Чертова жалость, что оно так, согласен. Молодая девушка была, и жалко ее, и мне жаль – жаль так же, как и любому другому, но она была мертва, Клэр, мертва. А теперь давай об этом не будем. Прошу тебя, Клэр. Давай теперь об этом не будем.
– В том-то и дело, – говорю я. – Она была мертва. Но неужели ты не понимаешь? Ей нужно было помочь.
– Сдаюсь, – говорит он и поднимает руки. Отталкивает стул свой от стола, берет сигареты и выходит в патио с банкой пива. С минуту расхаживает туда-сюда, а потом садится в садовое кресло и вновь берется за газету. Его имя там на первой полосе вместе с именами его друзей – остальных людей, совершивших «жуткую находку».
Я на минутку закрываю глаза и держусь за посудную сушилку. Я больше не должна застревать на этом. Должна преодолеть, выкинуть из головы, с глаз долой из сердца вон и т. д., и «жить дальше». Открываю глаза. Невзирая на всё, зная, что́ может меня ждать, гребу рукой по сушилке, и тарелки со стаканами бьются и разлетаются по всему полу.
Он не шевелится. Я знаю, что слышал, он поднимает голову, словно прислушивается, но иначе не движется, не поворачивается взглянуть. Ненавижу его за это – за то, что не шевелится. С минуту он ждет, потом затягивается сигаретой и откидывается на спинку кресла. Я его жалею за то, что слушает, отстраненно, а потом откидывается и затягивается сигаретой. Ветер забирает дым у него изо рта тонкой струйкой. Почему я это замечаю? Он никогда не узнает, насколько я его за это жалею, за то, что сидит неподвижно, и слушает, и выпускает дым струйкой изо рта…
Свою рыбалку в горах он запланировал в прошлое воскресенье, за неделю до выходных Дня памяти[56]. Он, Гордон Джонсон, Мел Дорн, Верн Уильямз. Вместе они играют в покер, на бильярде, вместе рыбачат. Рыбачат они вместе каждую весну и в начале лета, первые два-три месяца в сезон, пока не начались семейные отпуска, бейсбол малой лиги, пока не мешают наезды родни. Люди они приличные, семейные, ответственные у себя на работе. У них сыновья и дочери, которые ходят в школу вместе с нашим сыном Дином. В пятницу после обеда эти четверо уехали на трехдневную рыбалку на реку Начес. Машину оставили в горах и несколько миль шли пешком к тому месту, где хотели рыбачить. С собой несли постельные скатки, пищу и кухонную утварь, игральные карты, виски. В первый вечер у реки, не успели они даже разбить лагерь, Мел Дорн обнаружил девушку – она плавала лицом вниз в реке, голая, застряла у берега в каких-то ветках. Он позвал остальных, и все пришли на нее посмотреть. Поговорили о том, что делать. Один из мужчин – Стюарт не сказал, кто именно, возможно, Верн Уильямз, кряжистый покладистый дядька такой, часто смеется, – один из них, в общем, посчитал, что им нужно сразу же возвращаться к машине. Остальные поворошили песок сапогами и сказали, что скорее склонны остаться. Ссылались на усталость, поздний час, на тот факт, что девушка «никуда не денется». В конце все решили остаться. Продолжили свои дела, и разбили лагерь, и развели костер, и выпили виски. Много виски выпили, а когда взошла луна – разговаривали о девушке. Кто-то подумал, что им нужно что-то сделать, чтобы тело никуда не уплыло. Они как-то сообразили, что это может создать им неприятности, если тело среди ночи уплывет. Взяли фонарики и пробрались к реке. Поднялся ветер, холодный, и речные волны плескали в песчаный берег. Один из мужчин, не знаю кто, может, и Стюарт, он бы мог такое сделать, забрел в воду, и взял девушку за пальцы, и подтащил ее, по-прежнему лицом вниз, поближе к берегу, на мелководье, а потом взял отрезок нейлонового троса и обвязал им ей запястье, а затем привязал трос к корням дерева, и все это время фонарики мужчин играли по девушкиному телу. После они вернулись в лагерь и пили
