вместе». Он сказал наконец-то, что лампа Аладдина, русская Мария, хотела: «Я беру тебя, Маша, к себе».
– Ну что, давай собирать твои вещи? Я буду книжки собирать, потому что я же не знаю, что с твоими одеждами, как их… Можно прямо с вешалками, в мешок. Я позвонил Мишке, он заедет на машине попозже… – быстро он всё сказал это и потом только: – Ох, крокус, не обманул… Я хотел принести шампанское, но потом представил, как я стою с сумкой, мешком, шампанским… было бы хуёво… Чёрт тебя знает, что ты придумаешь…
– Я устала уже придумывать… дорогой мой, – устало сказала певица и погладила писателя по солдатскому затылку.
Она включила радио – «…the news read by…» и пошла в ванную собирать свою косметику. «Значит, он сильнее. А француз ушёл в госпиталь… И я ухожу с тем, кто сильней».
– Тебя тоже заберём, – говорил писатель коту. – Будешь там ловить тараканов!
Машка вспомнила, как таракан плавал в чашке с кофе. Утром. Он был, правда, не очень противный, потому что на поверхности видны были только прозрачные крылышки, а гадкое тельце было в кофе. Писатель уже собрал полмешка вещей: «Да там разберёмся. Только ведь перевезти… Поставим там твой стол у окна, Димин… Сколько он уже переезжает, столик…»
«Да, там будет стоять мой стол Д.С., за которым я буду писать. Буду. И не буду петь в кабаке». Так решил писатель. «Чёрт с ними, с деньгами. Я уже больше зарабатываю…» Машка подумала, что их отношения никак нельзя назвать любовью. Это не о них. У них что-то из другого мира. Где-то это было уже. Всегда. И о нём она могла сказать – мой. Вообще – человек, тело, дух, кровь.
Она прокрутилась на месте, и под коротенькой рубашкой с инициалами писателя он увидел её голые ляжки и на одной синяк. Но его не увидел. Не захотел увидеть в этот раз.
Крок Хоррор
На стене – трафаретный Рембо. В галерее «Рай – Спиди», по трафарету, граффити. Напротив синагоги перечёркнутая свастика и надпись от руки: «Мы вам устроим второй Сталинград!» Видимо, от руки, когда-то бросающей гранаты в землянки немцев, под Сталинградом. Атомный мир лишает возможности увидеть человека в критической ситуации, решающей – жизнь или смерть. Бомбёжка, стелющаяся ковром, – откуда они знают на своих сверхзвуковых, нажимая на кнопки, куда попадают? И те, в кого попадают (даже герои!), – что они могут сделать против?! Надёжный налогоплательщик, оплачивающий счета Наф Наф, – сегодняшнее качество.
Мы идём с Ли на расстоянии – вместе и раздельно. Он следит, как всегда, «третьим глазом». И не только за мной. Мы терпеть не можем, когда сзади кто-то нудно и долго идёт. Мы любим быть одни в ночном городе. И часто бываем.
Вот он идёт по набережной Селестинов, где хранятся останки Бастилии. На другом берегу Сены, на углу – особняк со всегда запертыми ставнями. Если пройти там чуть дальше, окажешься у отеля, где когда-то жил Бодлер, между окнами красивые водосточные трубы с головами рыб, дельфинов, видимо, с золотом. Можно выпить вина из горлышка и прочесть «La Beaute»… и «Никогда я не плачу и никогда не смеюсь». Или «Оду Армии». Как монумент, гордую.
Около самого главного монумента в Москве стоит теперь «Макдоналдс». Он самый чистый в мире. Без мусорных бачков. Люди всё уносят оттуда домой. И старушка уже украшает икону Спасителя Георгия в уголке, над кроватью золотой бумажной коронкой из Макдоналда.
А я иду через мост у Нотр-Дама. Мы можем встретиться и встать на ночном мосту. «Одной маленькой гранатки будет достаточно… Может, кто-то и догадается это сделать…» – «Разве волна взрыва не будет сильной и не взорвёт мост?» – «Ну, значит, взорвёт. Значит, погибнешь. Надо же когда-то умирать. Умрёшь, прихватив пару десятков янки» – и он уходит. Один. И будто нашептывает себе: «Право же слово, только к армии я испытываю уважение в моей стране…»
Его не взяли в армию, он почувствовал себя калекой. Вот он стоит и объясняет молоденькому французу, как это важно и нужно идти в армию. Что он должен воспользоваться армией и научиться: стрелять, ползти и падать в грязь. «В Штатах уже существуют клубы „Survival“, люди платят за это бешеные деньги, а тебе бесплатно предлагают!» Французский парень в очках говорит, что прочёл всего Пруста и не может идти в армию подчиняться старшине, говорящему «паризьен тет де шьен». «Бессон и Наб тоже прочли. Какая, к чёрту, разница!? Тебе надо получить знания, умение». Парень не понимает. Его мир – мирный. У Ли – гётевский.
Я вижу его с синей дорожной сумкой на плече, в бушлате. Во всех городах мира он идёт один, сосредоточенно и быстро, не путаясь под ногами и презирая тех, кто пугается, как в поэме «ГУМ»: «Стоят и ловят ворон». Однажды он несёт букет «деревьев», и я прячусь за колонной кафе – какое счастье, что я пью кофе, иначе было бы стыдно: букет предназначен мне. В другой раз я прячусь за углом – на плече у него гигантская кастрюля, он будет варить в ней тройные щи. Он больше не хочет носить таксидо. Он хочет сапоги.
А может, он печален, что его военный папа не стал музыкантом? «Мы только знакомы – как стра-анно». «Не пой при мне этих песен. Они тоску только нагоняют, и родителей вспоминаю». А московские его друзья богемные хотели, чтобы он навсегда остался в украинской вышитой рубашке, с вьющимися, до плеч, волосами – только сейчас-то они были бы уже седыми! И со стишками. А у него если есть, то: «People аге stupid and world is stupid!»
Мы встречаемся на рю де Розье, где стреляли и он слышал. Придя домой за несколько секунд до атаки. Задержавшись на улице, он мог быть убит, и кровь на белом казалась бы краской. Теперь эта белая рубашка разорвана мной и хранится в полиэтиленовом мешке, сохраняющем его запах пота.
Американская пара ест фалафели и оглядывается на него, задержавшегося у мусорных баков. Похожи они на советские, из моего детства баки – в них выкидывали только сухой мусор, а остатки пищи полагалось выкидывать в другие. Не по экологическим соображениям, а на корм свиньям. Американская пара поравнялась со мной, остановившейся и оглядывающейся на Ли. Вот он присел за мусорным баком, и в руке у него автомат. «Дайте мне Калашников! Мамочка! Я хочу одну маленькую гранатку! Ой-й-й!» Полы плаща как щитки лежат на напряжённых бёдрах. Я оглядываюсь – американцы уже
