Эскадронцы спустились с кургана и плотным кольцом окружили командира. Дубов был убит наповал.
— Недоглядел, — стонал Харин. — Недоглядел…
Воронцов, потрясенный, молчал.
…Без малого четыреста человек стояли, обнажив голову, над телом погибшего большевика. А он лежал, устремив застывший взгляд в хмурое октябрьское небо. В широко открытых глазах его угадывалось настороженное внимание и удивление, словно там, за серой пеленой туч, он увидел великое будущее своего народа, за счастье которого он отдал самое дорогое, что есть у человека, — жизнь.
Похоронили Дубова на вершине кургана. Сначала Харин, а за ним и все разведчики бросили в свежую могилу по горсти земли. Потом к могиле потянулись солдаты, успевшие уже сорвать с плеч погоны. И было в этом молчаливом шествии к праху героя что-то такое сердечное и торжественное, что Фома почувствовал, как ширится в его груди гордость за товарищей и уже не грусть по погибшему, а необычайная сила и уверенность переполняют все его существо, уверенность в том, что победа близка.
Рос над могилой холм. В шапках, в полах шинели несли люди холодные мокрые комья земли. Костя подумал, что скоро эскадрон уйдет отсюда, а курган, насыпанный сотнями рук, станет памятником уже не древним скифским вождям, а замечательным людям, отдавшим свои жизни великой революции.
Харин, принявший командование эскадроном, решил поговорить с солдатами. Они собрались в кучу, и он, забравшись на телегу, обратился к ним:
— Товарищи, мы — часть Красной Армии. Действовали в тылу белых. Дело одно было. Сейчас возвращаемся к своим. Среди вас есть мобилизованные белыми насильно, то есть бывшие пленные красноармейцы. Каждый волен поступать как он хочет. Кто надумал возвращаться домой — давай… А кто хочет защищать нашу власть от кадетов, от офицерья всякого — тот может идти с нами.
Фома тяжело вздохнул, произнеся такую длинную речь.
— Кто хочет идти по домам, — скомандовал он, — становись направо, кто с нами — налево.
С минуту люди раздумывали. Из рядов выбрался хмурый солдат и решительно отошел влево. Тогда в толпе наметилось расслоение. Кто-то пробирался в одну сторону, кто-то в другую. Наконец, образовались две группы. Правая была более многочисленной. Там собрались, главным образом, пожилые люди. В левой преобладала молодежь. Фома прикинул на глаз: пожалуй, больше сотни.
Вновь принятые окружили эскадронцев, засыпали их вопросами. Самой сложной неожиданно оказалась проблема звездочек. Запасных у разведчиков не было. Пошли в дело жестянки из-под консервов, расплющенные латунные гильзы патронов. Каждому хотелось сразу же прикрепить к фуражке пятиконечный символ революции.
Патом вспомнили о лошадях. Осмотрели обозных коней, раненых пристрелили. Поймали офицерских. На всех ее хватило, но Харин пообещал еще сегодня добыть остальных.
Настало время двигаться в путь. Эскадрон выстроился у подножия холма. Новый командир сделал перекличку и улыбнулся. Сто тридцать семь бойцов. Вот это — сила. Сейчас бы начинать рейд, а не кончать. Но в это время порыв ветра донес далекий орудийный гром.
«Неужели началось? — подумал он. — Теперь скорее к своим, в дивизию».
— Эскадрон, слушай мою команду… — поднялся Харин в стременах. — В честь погибшего товарища и командира, бойца революции Николая Дубова… пли!
Грохнуло и раскатилось по широкой степи многоголосым эхом последнее «прости» красноармейцев. И долго еще, уходя на север, навстречу орудийным громам, оглядывался Харин на безымянный курган.
А север гремел все ближе и ближе. Артиллерийская канонада казалась Фоме знакомым и родным голосом, который звал его, торопил, подхлестывал. Сам того не замечая, командир пришпорил коня.
Красная Армия решительно наступала по всему Южному фронту. Белые, не выдержав стремительного натиска советских войск, с боями отходили, оставляя большие и малые города, села, деревни.
Дивизия, в которой служили наши друзья, в ноябре проходила с боями по тем самым местам, где месяц назад действовал эскадрон особого назначения.
Разведчики, вернувшиеся из рейда, узнавали знакомые места, вспоминали пережитое, рассказывали товарищам о подвигах эскадрона. Когда кто-нибудь из них слишком уж приукрашивал славные дела эскадронцев, вмешивался Фома Харин.
— Ну что ты трещишь, словно какада неразумная, — добродушно басил он. — Не так было вовсе. — И сам продолжал рассказ.
Но и его иной раз «заносило», как говорили бойцы. Приключения Воронцова или Шваха, подвиги Дубова или Харина-маленького представлялись восхищенным слушателям чудесными деяниями богатырей. Фоме верили безоговорочно.
Харина после успешного завершения рейда вызвали в штаб дивизии, и он вернулся оттуда командиром разведкоманды, сменив на этом посту убитого Устюгова. О новом назначении он рассказал скупо, точно стесняясь командирской должности, но скоро, как сказал Костя Воронцов, «вошел во вкус» и освоился. Авторитета же, которым пользовался Фома среди красноармейцев, с лихвой хватило бы на двух командиров.
* * *
Однажды холодным ноябрьским вечером, когда разведкоманда после тяжелого поиска остановилась на отдых, командир долго разглядывал старенькую, проклеенную на сгибах карту, доставшуюся ему от Дубова. По всем расчетам, до лесного госпиталя — тылового лагеря эскадрона — было не более десяти верст. Спросив у начдива разрешение, Харин, Воронцов и еще двое эскадронцев отправились в путь.
Утро застало маленькую кавалькаду на опушке леса. Прошло немногим больше месяца с того дня, когда Комаров улетел отсюда на «ньюпоре», ушел для встречи с карателями эскадрона, а лес был уже совсем другим. Опали и почернели от холодных дождей багряно-желтые листья, обнаженные стволы деревьев уснули. Ночью вместо дождя с неба падал липкий ленивый снег.
…Впереди мелькнул просвет — поляна.
— Стой, кто идет? — раздался окрик, но ответить Харин не успел. Из-за деревьев выскочил сияющий Гришка.
— Дядя Фома! — закричал он, подбегая к коню. — Вот радость-то. Пришли, значит…
— Пришли, Гриша, — обнял его Харин. — А у вас тут как дела?
— Порядочек, дядя Фома, нормальненько.
Харин улыбнулся. Гришкины слова и интонация, с которой они были произнесены, выдавали в нем горячего поклонника и ученика Шваха. Значит, жив неугомонный Яшка, выздоравливает!
Через несколько минут разведчики сидели уже в большой землянке между рядами коек. Вокруг них собрались все «ходячие» больные и «медицинский персонал», как гордо представил Егоров себя, Наташу и Нюрку.
Госпитальные новости порадовали Харина. Почти все раненые были на ногах, лежачих осталось только трое. Среди них был и Швах. Фома присел на край Яшкиной койки, и тот засыпал его вопросами.
— Эх, дела, дела-а-а, — вздыхал Швах, когда Харин рассказывал о наступлении Красной Армии.
Он успел уже узнать о новом назначении Харина и решил попытать счастье «официальным путем». Но начал, как всегда, с подходцем:
— А я тут, как шлюпка на берегу, рассыхаюсь. Фомушка, ты же теперь начальство, — Яшка понизил голос, оглянувшись на Нюрку. — Вели меня выпустить, ей-ей, в бою скорее заживет, или ходить разучусь…
Встревоженная Нюрка шагнула к Харину. На лице ее была написана решимость ни за что не отпускать не долеченного разведчика. Фома посмотрел на нее, потом на Яшку и неожиданно спросил:
— Невеста?
— Невеста, — тихо ответил Швах. — Хорошая, в общем, баба, только в медицине не разбирается. Ей бы, чтобы я лежал, да и все тут. Постельный, так сказать, у нас с ней режим. Так разве это медицина? Не лечение, а одни сплошные пролежни.
Нюрка, потупившись, улыбнулась, и ее бледное, похудевшее лицо словно засветилось изнутри.
— Больной он еще. Сказали б ему…
— Вижу, что больной, — согласился Фома и строгим командирским голосом, который совсем не шел к его добродушному лицу, продолжал, обращаясь к дружку:
— Так вот, Яков, приказываю — лечись. А когда поправишься — ждем тебя обратно в разведкоманду. Это я тебе твердо обещаю. Как я теперь, — Фома широко ухмыльнулся, — командир…
Швах с укором посмотрел на Нюрку.
— Спасибочки вам, Фома Кузьмич… А то он у меня такой неразумный, ну никого не слушает. Ни меня, ни Егорова. Даже Наташу… А о вас — уж так он говорил, так расписывал — ну все я о вас знаю. Вас послушает… Куда ему, вояке, — Нюрка быстро нагнулась, поцеловала Яшку и, смущенно улыбаясь, взглянула снизу вверх на Харина.
— Невеста, — протяжно и с каким-то недоумением проговорил Фома, выходя из землянки. Присел на грубо сколоченную скамейку и грустно вздохнул. Вспомнилось почему-то, как однажды после посиделок и ему сказала девушка жданные слова: «Засылайте сватов, Фома Кузьмич, я согласная…». Сватов заслать не успел. Забрили в солдаты. Земляки сказывали, у нее уже третий пацан поднимается… Чудно — у такой у пигалицы.
