тропой рядом с двадцатилетним комбригом. Бойдин понимающе смотрел в сторону ребят. Разве не хотелось и ему в свое время скакать на врага вместе с чапаевцами? Светлое это чувство — желание входить в жизнь смелым и мужественным.
Теперь путь мой лежал в столицу. Старинные московские дома как старые книги. Смотришь на них, и невольно охватывает чувство ожидания чего-то таинственного. Откроешь дверь — перевернешь страницу и попадаешь в иные времена, в другой мир.
Дверь 91-й квартиры в старом московском доме по улице Чаплыгина мне открыла невысокая пожилая женщина.
— Здесь живет семья генерала Оленина?
— Да. А вам кого?
— Очевидно, вас, если вы Мария Федоровна и к тому же…
Женщина посмотрела на меня удивленно:
— Что к тому же?
— Разведчица Олень.
Хозяйка квартиры смущенно улыбнулась:
— Ну, про это я уже совсем забыла. Заходите.
В старинных домах обязательно есть семейные альбомы. Тяжелые, с толстыми листами. Выглядят они старомодно, зато сколько интересных событий запечатлено на пожелтевших фотографиях!
Листаем один из таких альбомов. Фотография молодого рабочего в красноармейском шлеме…
— Муж, — отвечая на мой вопросительный взгляд, говорит Оленина. — Его в армию взяли в тридцать втором, по спецнабору. А поженились мы немного раньше. Он слесарем на «Треугольнике» работал, а я швеей-мотористкой на фабрике имени Володарского.
На той же странице альбома фронтовой снимок. Три генерала склонились над картой. Слева — Василий Максимович Оленин. Далеко шагнул ленинградский слесарь!
В центре — совсем молодой генерал. Уж очень знакомое лицо.
— Черняховский?
— Он. В бытность командующим армией. Мой в него влюблен был тогда.
— Когда — тогда?
— Когда я Оленем была.
— А где Игорек? — поинтересовался я.
— Пошел по стопам отца. Офицер. У него уже давно своя семья.
В Москве живет и первый командир бригады «За Советскую Белоруссию» Петраков. Он главный конструктор отдела одного из столичных научно-исследовательских институтов. За доблестный труд награжден орденом Ленина.
Были и другие встречи. В страдную пору встретился я впервые и с Василием Ивановичем Силачевым. Страда у него — путина. Вот уже несколько лет бывший пограничник, командир спецотряда возглавляет крупнейший в стране рыболовецкий колхоз «Балтика».
В кабинете Василия Ивановича на стене большая карта Балтийского моря. На нескольких участках ее группируются флажки. Так обычно обозначают корабли, находящиеся вдали от родной гавани.
Неужели морские саперы — тральщики Краснознаменного Балтийского флота?
Нет. Годы, когда каждая миля Балтики таила минную опасность, миновали.
Кто же тогда упрямо утюжит один за другим квадраты моря?
То малые рыболовные траулеры — небольшие корабли, весьма схожие с героями боевого траления — катерными тральщиками. С десяток таких траулеров стоит у пирса, который хорошо виден из помещения, где размещено правление колхоза.
Кабинет колхозного председателя напоминает штаб воинской части во время боевой операции. Тревожно позванивает телефон. Заходят капитаны. Получив указания, быстро исчезают.
— Как видишь, дел невпроворот. Идет рыба, — отвечая на мое предложение побывать в Пушкинских Горах, говорит Василий Иванович.
Дела у бывшего разведчика идут хорошо. Свои обязательства к 60-летию Великого Октября колхоз выполнил досрочно, дав государству более 600 тысяч центнеров рыбы. В труде, как в бою. И вполне закономерно на груди Силачева рядом с двумя орденами Красного Знамени золотятся орден Ленина и орден Октябрьской Революции.
А в Пушкинские Горы я тогда отправился немедля, знал — туда на лето приехала Анфиса Шубина. Мы долго бродили с ней по берегу Сороти. И о чем бы я ни начинал говорить, Анфиса возвращала разговор к судьбе сестры. Алла Шубина осенью сорок третьего узнала: ниточка ее связи с партизанами попала в руки начальника тайной полевой полиции Карла Вагнера. Поселок покинула за несколько часов до прихода гестаповцев в дом отца. Ушла в лес и некоторое время находилась в 23-м отряде 3-й Ленинградской партизанской бригады. 22 января 1944 года пушкиногорская «невидимка» погибла в бою на разъезде Уза.
В разговоре все Аля, Аля (так звали Аллу в семье), а о своей судьбе в последний год войны — ни слова. А была она у Анфисы Васильевны после ареста жуткой. Концлагерь в Латвии со всеми его муками. Угон во Францию. Побег. Боевые дни в рядах бойцов французского Сопротивления… Загорается вновь, когда говорит о друзьях по подполью — Крыловой Нонне, Степанове Анатолии, Столяровой Антонине. Все они живы, трудятся на берегах Сороти.
Здравствуют и другие герои борьбы с оккупантами в голубом озерном крае: Гонтарь — Петр Васильевич Бобрусь, Надежный — Иван Петрович Елисеев. Бывший комбриг 10-й Калининской Николай Михайлович Вараксов — мастер депо в Выборге, ударник коммунистического труда. Командир «девичьей ватаги» Татьяна Киселева — преподаватель сельскохозяйственного института. Комиссар «сергеевских ребят» Разитдин Инсафутдинов учительствует в родной Башкирии. В рабочем строю Ирина Комарова (ныне Гвоздева). Валентина Дождева (Серкова), Ольга Паршенко (Бармичева) живут в Минске. Там же живет и работает Дубняк — Машеров. Петр Миронович — видный государственный и партийный деятель. На партизанских тропах нашел он себе верного друга жизни. Хозяйка явочной квартиры в Россонах в 1941 году Полина Галанова стала его женой.
В Россоны я приехал в первое воскресенье сентября. В багрец одетые березы неохотно роняли листву. Легкий западный ветер гнал ее потихоньку к озеру.
Раньше меня на берег к скромному обелиску пришла группа пионеров. Они приехали на белорусскую землю из древнего русского города Великие Луки вместе со своей воспитательницей, в прошлом лихой партизанской разведчицей Дашей Дергачевой. Долго стояли юные ленинцы у обелиска. Прошло много времени, прежде чем зазвучали у костра их голоса, зазвенела пионерская песня.
Но вот стихла и она. Замерло все окрест. Лишь неугомонные волны глухо накатывались на берег.
…В то сентябрьское утро они шумели гулко. Разбушевалось озеро, будто хотело поддержать тех, у кого уже угас последний луч надежды на спасение… Ожидание смерти придало лицам подпольщиков некоторую бледность, но не исказило ни одной черты. Первыми к свежевырытой яме подошли Машерова и Дерюжина. Дарья Петровна не могла обнять Пашу: руки их были скручены колючей проволокой…
О чем думали они в последний миг? Какие ободряющие слова оказали друг другу? Не об этом ли шепчутся волны с прибрежным кустарником, немые свидетели россонской трагедии?
Одно достоверно: ушли герои подполья из жизни с твердой верой в победу правого дела.
Я побывал во многих городах и селах цветущей ныне Белоруссии. Встречался с теми, кто строит, пашет, созидает. Видел чистые родники глаз внучки Дарьи Петровны — Наташи. Слышал взволнованные рассказы юных о днях кипучей жизни, о дерзкой мечте. Как похожи они, наследники, в главном на тех, кто не допел песню борьбы!
В Минске, в
