в том, что, будучи глубоко потрясенным, не подумал об Иволгине, как подумал о нем сейчас, не вступился за Иволгина своевременно. И Анохин его бы, Старчакова, наверно, понял. Да он и сам это, наверно, понимает. Но, увы!..
«А история с поручником Сташинским? — Продолжая разговор с самим собой, Старчаков медленно продвигался вперед. — За эксперимент со Сташинским Иволгина по закону следовало разжаловать в рядовые и отдать под суд. Но даже Лотоцкий сказал: «Иволгин рисковал обоснованно».
От станции отходил эшелон с танками на платформах. Когда он весь выполз из-за блеклых глиняных построек, паровоз фыркнул паром и послал в степь протяжный гудок.
Зорка спросил:
— Воинских эшелонов сколько нынче проходит на восток. Замечаете, товарищ майор? Мой земляк умаялся. Всех встречать зеленым, конечно, умаешься. Много эшелонов нынче проходит. Замечаете, товарищ майор?
— Замечаю. — Старчаков еще не понимал, к чему старшина клонит. — Замечаю. Ну и что?
— А то, — продолжал Зорка таинственно. — Похоже, быть еще одной войне. С японцами.
Старчаков хотел сказать: «Да. Быть». Но подумал и сказал:
— Похоже, старшина. — И сам пустился в рассуждения. — Вы же хлебороб в прошлом, Зорка. Знаете: если опалывают поле, то все. Чтоб потом, когда поле зацветет, заколосится, не возвращаться к сорнякам.
— Верно, товарищ замполит. Один уж раз пролить пот на дурной работе, и точка. — Помолчав, Зорка потоптался на месте и довольно смело продолжал:
— А нам бы, товарищ замполит, пора домой, в Синеморск. Гитлера обложили — теперь не вырвется. Пора возвращаться. Дома в работе и стены помогут.
Старчаков недовольно свел брови:
— А где у солдата дом, старшина? У солдата дом там, где его часть. Вы перестаньте. Перестаньте преждевременно и думать о возвращении на старое место. Не то мы поссоримся.
В это же время на старте сержант Кухарь, узнав, что Иволгина в приказе главкома нет, его командир так и остался самым младшим офицером в эскадрилье, едва распустили строй, прилег в стороне от всех и, чтобы утешиться, настроился слушать радио. Если почему-либо прерывались полеты, а иногда и в ходе полетов стартовую радиостанцию ненадолго настраивали на голос Москвы. Все уже давно со дня на день ожидали: Москва объявит — конец войне!
На этот раз диктор Центрального радио передавал: «Вчера, 21 апреля 1945 года, в Москве подписан договор о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве между СССР и Польшей».
Услыхав это, Кухарь бросился поздравлять Иволгина.
— Вот это да! Командир! Вот это да! С Польшей заключен договор дружбы. Поздравляю, Анатолий Павлович.
Иволгин покраснел от неловкости.
— Да перестань ты, Кухарь. При чем здесь я.
— При чем, при чем… — Сержант обиженно умолк и отошел к своим коллегам, механикам. Те начали поздравлять его. Но не без лукавства:
— У тебя ведь, Володя, перед поляками особые заслуги. Помнишь? Думаешь, не видели, как травкой того… и насвистывал.
— Темнота, — начал огрызаться Кухарь. — Что б вы понимали в международных отношениях. А если уж пошло на откровенность, есть и мои заслуги. И об нас с Иволгиным еще скажут. Следите за газетами. Да, да!
После все на старте говорили только о договоре с Польшей. Потом наконец оперативный дежурный сообщил Парамонову, кто к ним летит. Летит вообще-то дальше, куда — неизвестно, но сядет в долине заправляться большая группа истребителей. Старчаков узнал об этом последним от Парамонова, когда вернулся.
— Ну и отлично, Герман Петрович, — обрадовался замполит. — Встретим.
Парамонов был настроен далеко не оптимистически.
— Группа слишком большая, — стал пояснять он с кислой гримасой, одновременно обращаясь и к начальнику штаба. — Мы вот с товарищем полковником прикинули: гости выпьют все наше горючее. И, вероятно, до НЗ доберутся. А коль так, сегодня мы уже не работники. Хорошо, если ночью цистерну с бензином подадут, не то и завтра придется работать по последнему варианту — объявлять выходной день.
— Ну и отлично, — повторил Старчаков снова радостно. — Это летят туда, — он показал головою в сторону разъезда, — куда теперь спешат и воинские эшелоны.
— Да, — согласился начальник штаба, — туда. — И начал отдавать распоряжение: — Цистерну вам к завтрашнему утру не подадут. По сведениям, имеющимся у меня, ваша цистерна еще далеко. Заправите группу, капитан Парамонов… простите, майор Парамонов. Заправите и посылайте бензозаправщики через перевал на третью «точку». Через перевал ближе. Там вам дадут горючее взаймы. Я позвоню. Таким образом, завтра проживете. Ну, а потом… Потом тоже будем работать. — Здесь он услышал в динамике: «Тюльпан!.. Тюльпан!» — и заговорил живее: — Выключаться нам нельзя. Никак нельзя, товарищи! Все! Майор Парамонов, встречайте.
Парамонов дунул в микрофон и передал в воздух:
— Посадочный курс 120. Ветер встречный, слабый. Давление 758. Подходы свободные. Как поняли? Я — «Тюльпан».
Вскоре над аэродромом, со звенящим металлическим присвистом пронеслась эскадрилья ЯК-третьих. За ней с коротким временным интервалом — вторая, третья и четвертая. Все прошли на низкой высоте, будто летчики присматривались к незнакомому полю и людям, что ждали их в глухом краю.
Каждая машина отливала на солнце свежей голубой краской, еще заводской краской. И почти каждая была разрисована красными звездами.
Те, кто не вошел в команду старшего техника — встречать и обслуживать машины гостей, сгрудились в «квадрате».
— Налет на нас звездный, братцы!
— Звездный шквал!
— А машины-то — блеск!
Когда все группы зарулили на отведенное им место в конце посадочной полосы, на СКП представиться руководителю полетов явились ведущие. Но только трое. Старший, генерал, крутолобый, лет сорока пяти, сам начал объяснять, почему представляться пришли не все командиры.
— Четвертый остался у самолетов, — сказал генерал Парамонову, узнав, что он руководитель полетов. — Друзей встретил. — Вытирая платком широкое лицо, генерал обернулся: — Вон, видите, толпа. Вы нашего четвертого ведущего должны тоже знать, Казаков Михаил Матвеевич…
Казакова первым узнал Кухарь. Выбегая навстречу рулящим машинам с поднятыми флажками и потом пятясь впереди у них и покрикивая на летчиков, Кухарь заводил машины в приготовленные им «ворота». На стоянке они и встретились, старые друзья.
— Все шумишь, Володя? — выбравшись из кабины, расставил Казаков крестом руки. — Все шумишь, друже!
— А какая же это авиация без шума? — Кухарь заулыбался. — Вот ты теперь какой. Не знаю, как тебя теперь и называть. Обнять можно?
— Да хоть валяй… Ну, здорово, Кухарь-ухарь!
Последними Казакова обнимали комэска и замполит.
Затем Парамонов пригласил гостей в столовую. Здесь Казаков покрутил головой:
— Спасибо, Герман Петрович. Я — потом. — И он полез в кабину своей машины. Просунул руку за бронеспинку, вытащил оттуда изрядно привядший букет фиалок, толчком захлопнул фонарь и соскочил на землю, объясняя:
— Цветы из России! Подарили девчата на заводе, где мы
