ночи были.
Мы с ним сидели на сборном пункте… (1: 95).
…Игнатьев слушал. – В рукописи: …Игнатьев слушал его, внимательно, жадно (1: 96).
…и я словно другим человеком на этой войне стал. – В рукописи и машинописях предложение имеет продолжение: …и Россию только теперь увидел, правда товарищ комиссар (1: 96).
Нет, говорю ребятам, не будет этого. – В рукописи далее еще два предложения, последнее из которых Гроссман вычеркнул: Народ теперь помещик над всей землей. В старое время человек свое жалел, а в советское – вся Россия наша, мало, что ждать бывало нечего, – это вы извините уж, верно, товарищ комиссар? (1: 96).
– Я хотел вас предупредить вот о чем, – перебил его Богарев, – бойтесь не немцев… – В рукописи и машинописях: – Я хотел вас предупредить вот о чем, – холодно перебил его Богарев, – быть рядовым бойцом – высокая честь. Бойтесь не немцев… (1: 96).
XVIII. Леня
…вдосталь молока, хлеба, сала. – В рукописи далее предложение, вычеркнутое Гроссманом: Но куда бы ни приходили они, всюду стояли немцы (1: 97).
Они читали книги… – В рукописи и машинописях: Они читали книги, разговаривали о походе Наполеона… (1: 97).
…писали сочинения «Лирика Лермонтова» и «Характеристика Татьяны Лариной». – В рукописи далее предложение, вычеркнутое Гроссманом: Их старший брат был научным руководителем, сотрудником Пастеровского института в Ленинграде (1: 97).
Пастеровский институт в первые десятилетия после революции отличался оригинальными идеями и разработками в области микробиологии и иммунологии. Многие основатели и сотрудники института были репрессированы в 1930-е годы, среди них П. П. Маслаковец (умер в ссылке в 1933 году), Я. Ю. Либерман (расстрелян в Ленинграде 29 января 1938 года), О. О. Гартох (расстрелян в саратовской тюрьме 30 января 1942 года) и др. Возможно, Гроссман предполагал, что упоминание Пастеровского института может быть воспринято неоднозначно.
Трофим Денисович Лысенко (1898–1976) – советский агроном, основатель псевдонаучного направления в биологии – мичуринской агробиологии, активно внедрявшейся начиная с конца 1920-х годов. В колхозах и совхозах по принципу сети экспериментальных станций создавались хаты-лаборатории.
…то думалось, сейчас подойдет к его кроватке отец… – В рукописи: …то думалось, эти последние дни снились ему и сейчас подойдет к его кроватке отец… (1: 98).
…и бросился бежать. – В рукописи далее: Немецкий часовой, стоявший у здания школы, крикнул ему, но мальчик бежал, не останавливаясь (1: 99).
Вдруг он увидел меж деревьев человека. 〈…〉 Встану. – Этому эпизоду соответствует следующий фрагмент из записных книжек: «Подполковник шел из Волковыска, в лесу встретил трехлетнего мальчика. На руках пронес его через сотни верст, болот, лесов. Я видел их в нашем штабе. Мальчик белоголовый, спал, обняв шею подполковника. Подполковник рыжий, совершенно оборванный» (Гроссман 1989: 263).
…он им рассказывал о немцах. – В рукописи и машинописях: …он им рассказывал о немцах, которых видел в деревнях (1: 101).
XIX. Утром батальону драться
…малейшее нарушение каралось. – В рукописи и машинописях далее: И одновременно с суровыми, не знающими отклонений законами дисциплины крепло товарищество между бойцами и командирами (1: 101).
Вечером Богарев беседовал с командирами, и его уверенность в грядущей победе, уверенность, выросшая на жестоком знании великих тягот первых месяцев войны, убеждала людей. – В рукописи этот эпизод выглядел иначе: И Богарев видел, что его воля, его вера и его сила заражают всех вокруг волей, силой и верой. Вечером Богарев беседовал с командирами о ходе войны, и его ясная внутренняя уверенность в грядущей победе, уверенность, основанная не на пустом оптимизме, а выросшая на жестоком знании всех трудностей великих тягот и жестоких потерь первых месяцев войны, убеждала людей (1: 102).
Молниеносная война – для них выигрыш, длительная – поражение. – В рукописи и машинописях далее:
Он рассмеялся и добавил:
– Но помяните мое слово, товарищи, не за горами время, когда мы будем говорить – война будет коротка, войне скоро конец, а фашисты тогда завопят – нет, война надолго, война на годы. Все станет с головы на ноги. А годы немцы воевать не могут. Тогда это будет не вопль о победе, а скромная мечта отсрочить свою гибель. Вот и естественно, что мы считаем дни войны, каждый оборванный листочек календаря приближает нас к победе, а немцев к поражению (1: 102).
Гроссман, как и его герой Богарев, считал, что время и пространство помогают Советской армии. По мере того как шло время и вермахт продвигался вглубь Советского Союза, немцам становилось все труднее снабжать свои войска, справляться с осенней распутицей и исключительно холодной зимой. Многие фрагменты из размышлений Богарева о продолжительности войны были исключены из книжных изданий повести.
Как же иначе? – В рукописи и машинописях далее: Ведь мы часть действующей Красной армии? (1: 103).
– Простите меня, – сказал он. – Ей-богу! Правильно, ведь можно ударить, а не проскальзывать. – В рукописи и машинописях иначе:
– Простите меня, – сказал он, – но вы, вы замечательный человек! Ей-богу! В каком виде Мышанский привел в лес своих людей, а с вами здесь как в образцовых лагерях стоим либо на наркомовских маневрах. В вас, товарищ комиссар, чертовская какая-то сила! Правильно ведь, правильно, можно ударить, а не проскальзывать (1: 103).
Это ничего, ничего 〈…〉 мы сидим в лесу в тылу у противника, чтобы внезапно напасть на него, а не для того, чтобы прятаться в лесу. Так ведь? – В романе «За правое дело» эти размышления, чрезвычайно важные для самого Гроссмана, продолжает развивать комиссар Крымов. Наиболее лаконично они были сформулированы в записных книжках: «Диалектика войны – умение скрыться, спасать жизнь и умение биться, отдать жизнь» (Гроссман 1989: 254).
…по пути возможного отхода немцев. – В рукописи далее два предложения, первое из которых было вычеркнуто Гроссманом: С множеством подробностей он определил тот момент, когда Богарев с имеющимися у него гаубицами должен будет ударить в затылок немцам, когда нужно ему поднять пехоту. Он рассказал о красных и зеленых ракетах, пущенных в одиночку, по две, по три (1: 104).
– Хорошо, – проговорил он. Он рассмеялся… – В рукописи и машинописях эта фраза выглядит иначе: – Хорошо, – сказал он. – Видно не зря я наговорил Мерцалову нехороших слов. Этот план совместной атаки можно будет разбирать как образцовый на занятиях в Академии. Видно, недаром я наговорил Мерцалову столько нехороших слов. – Он рассмеялся… (1: 104).
И его всегда не любили за казенный оптимизм. – В рукописи и машинописях: И его всегда не любили за чрезмерный казенный оптимизм. Критики не выносил (1: 105).
…лес пел печально, величаво… – В рукописи и машинописях далее: …грозно… (1: 105).
«…главное ему – покурить». – В рукописи и машинописях далее: Ну как же товарищ комиссар, вы думаете, бойцы не видят? (1: 106).
XX. Познай самого себя
