ярости, не замечая чуда: все остались живы. А точнее, троянский конь совершил то, что не смог Орфей. Он нашел неожиданный и весьма успешный способ гарантировать возвращение к жизни, сделав ставку на будущее. Душа однажды успокоится и вернется. А пока она пребывает вне своего тела, она не заслуживает иного названия, кроме как “греки”.
Вот твари! Вергилий предупреждал меня, что их следует опасаться. Троянский конь решительно удирал, не принимая дары данайцев, – кому, как не ему, было знать, сколь они токсичны.
Меня поражало, что кое-кто жаждет быть бестелесным духом. Я вела параллельно две жизни: жизнь тела и жизнь души. Жизнь тела была не блестящей, но оно храбро двигалось к постепенному выздоровлению. Жизнь души состояла из проклятий и зубовного скрежета – греки презирали желание жить.
Тому, кто стремится стать птицей, сложно быть троянским конем. “Илиада” помогла бы мне выиграть время, если бы там вместо этой клячи фигурировала деревянная птица. Впрочем, они не совсем чужие друг другу. В качестве недостающего звена мифология предложила мне Пегаса.
Я продвигалась ощупью. Приехав в семнадцать лет в Брюссель, я начала писать, просто так. Я как раз прочла Рильке, который указал мне путь, если не доступный, то, по крайней мере, дозволенный. Когда троянский конь берется за перо, можно представить себе, что получается. Это было до того трудно, что я уже готова была стать троянской ломовой лошадью, чтобы тащить такой тяжелый плуг. Чудо, что я не бросила.
Годы юности были ужасны. В университете в ответ на мои попытки сближения я получала одни насмешки. Другие студенты, видимо, чувствовали, что я какая-то не такая. Одиночество провоцировало нескончаемые нападки греков. Приходилось днем и ночью противостоять враждебности то с одной, то с другой стороны, что не прошло для меня даром.
Я твердо держалась взятого курса. Инстинкт звал меня в Японию моего детства, я не сомневалась, что там меня ждет спасение.
Окончив университет, я вернулась в Страну восходящего солнца. Мне был двадцать один год. Троянский конь находился в жалком состоянии. Токио не Сюкугава[19], но инстинкт вел меня правильно: через несколько недель я заметила, что греки постепенно становятся менее агрессивными и делают шаги к сближению.
Я начала писать еще упорнее. Речь шла уже не о том, чтобы пропахать борозду на земле, а о попытке выводить слова в небе на манер скайрайтера[20]. Чем больше я упражнялась в этом, тем охотнее греки тянулись обратно в троянского коня.
Однажды весной я проснулась ночью около двух. Меня разбудило чудо: мои ноги были теплыми. Такого со мной не случалось с двенадцати лет. Десять лет я передвигалась на ледяных ходулях, какой бы ни была температура вокруг.
Ощущение было настолько прекрасным, что я заплакала от счастья. Сидя в кровати, я гладила свои ноги до кончиков пальцев и не могла остановиться. Я не просто радовалась, я поняла значение случившегося: моя душа целиком и полностью возвратилась в тело. Никаких больше греков и троянских коней. Эвридика наконец оценила решительный маневр Орфея и выражала ему благодарность.
Все сразу встало на свои места. Я вновь открыла для себя несравненную благодать, именуемую здоровьем. Это слово означает, что душа и тело хорошо ладят между собой. Во мне проснулась колоссальная энергия и хлынула в разные пласты моего существования начиная с писательства.
Писать – для психопомпа самое подходящее занятие. Я стала Пенелопой собственного воскрешения, мне приходилось заново запускать этот процесс каждое утро, но я сочла, что, как и любая другая настоящая трудность, это благо.
Палингенез[21] стал для меня ежедневной оздоровительной процедурой раз и навсегда. Десять лет попыток выжить не обходятся без последствий. Одно из них – вечный утренний страх, что не уцелею. Чудо не дается навсегда. Нужно неутомимо проходить одни и те же этапы все с тем же вполне оправданным замиранием сердца: опасность утратить навыки полета крайне велика. С каждым рассветом я бросаюсь в пустоту с безумной надеждой, что за ночь не разучилась летать.
Чудеса почти всегда имеют оборотную сторону: Лазарь дурно пах, исцеленный слепец увидел уродство мира. Я же быстро осознала, что за чудо придется платить – платить постоянным страхом снова рухнуть в бездну.
Отсюда необходимость никогда не покладать рук. Не покладать крыльев – я же все-таки стала птицей. Какой именно? Птиц слишком много. Ушастый козодой остался моим любимым тотемом, но во мне жили еще и баклан, и сова, и овсянка, и сарыч, и еще много других. Вернее, это я жила в них.
Отныне писать означало летать. Не хочу сказать, что читать меня – это воздушная гимнастика, но знаю, что, когда я достигаю нужного для письма состояния, я лечу. Мой сон обрел реальный смысл. Да, я выработала технику, которая позволяет взлететь: надо занять некую особую позицию внутри себя, рассчитать угол, взлетную дистанцию – и ринуться.
Ринуться в буквальном смысле: низринуться головой в пропасть. Видеть, как приближается земля, и махать крыльями – не для забавы, а чтобы не разбиться.
Жан Кокто в “Трудности бытия” дает определение тому, что он называет “линией”: отточенное искусство, помогающее удержаться на высоко натянутом канате письма. Это и есть стиль: арсенал приемов, применяемых настоящим писателем, чтобы не позволить фразе сорваться.
Еще и поэтому я не терплю зачеркиваний. Для меня падение – смерть. Если я иногда что-то и правлю, то лишь из-за неловкого взмаха крыльев, и то если успеваю уцепиться за ветку. Если я падаю – рукопись погибла. Воскрешение произойдет в другом тексте, не в том, который привел к моему падению.
Когда Рильке говорит, что писательство должно быть вопросом жизни и смерти, я не вижу тут метафоры.
Стать психопомпом в Японии не пустяк. Японская земля вибрирует от невероятной мощи. Там я открыла для себя птиц – в образе журавлей. Мне бы очень хотелось стать журавлихой, но журавлиха – танцовщица.
В “Золотом храме” Мисима описывает фигурку феникса на крыше павильона[22] и говорит, что феникс устремляется в полет не в пространстве, а во времени. Вот поистине грандиозная цель. Никто не знает, удастся ли ему это.
Не будучи ни журавлем, ни фениксом, я попробовала себя в роли японского соловья. Неудивительно, что тот, кто первым освоил полет, стал и первым певцом. Полет вызывает такой экстаз, что радостное пение неизбежно.
Я решила, что моим пением станет письмо. Как жаворонок, я буду петь, когда летаю. Точнее, мой полет станет моей музыкой. Тоненькая, негромкая мелодия, возможно слышная мне одной, но это все-таки музыка жизни.
Многие народы видели в птице психопомпа. Это и понятно: кто способен преодолеть самую главную преграду, если не тот, у кого
