летала без всякой цели. Мне было двадцать два года, я только что освоила технику полета. Каждый день я вставала в четыре – так сильно меня разбирало желание писать. Раннее утро – идеальный момент, состояние духа в это время самое правильное. Рядом никого, и можно в одиночестве совершить этот непостижимый прыжок в пустоту. Принцип полета уже известен: создавать напряжение, а потом его разряжать. Ежесекундно. Если разрядка не приносит наслаждения, то это не разрядка – сразу кубарем падаешь вниз.
Мишель Лейрис сожалел, что процесс письма не таит опасности, сравнимой с рогом быка во время корриды. Он ошибся метафорой. Письмо таит громадную опасность разбиться, потому что это полет.
Кокто с его образом линии ближе к истине: эквилибристика – этап на пути к взлету. Тут требуется равновесие такое точное, что срываешься при малейшем колебании.
Каждое утро мне хотелось испытать это телесное искусство. Я понимала, почему у меня раньше не получалось: в моем теле отсутствовала душа. В самолете не было мотора.
Вскоре для меня началась каторга в японской компании. Я приучила себя просыпаться еще раньше, чтобы успеть порезвиться в токийском небе, прежде чем идти в офис отбывать ежедневные часы унижения. Эта двойная жизнь длилась год, когда я спала по два часа в сутки.
Мой профессиональный провал в этой компании имел огромный плюс: он открыл мне глаза на мою непригодность к такого рода службе. Если бы летать стало моей полноценной работой, думала я, вот было бы великолепно. Я, конечно, предвидела, что меня ждут отказы от издателей, но это куда меньшее унижение, чем сносить издевательства в компании “Юмимото”.
Вернувшись в Брюссель, я написала свой одиннадцатый по счету роман “Гигиена убийцы”. Я рискнула послать рукопись парижским издателям. Ее принял Франсис Эcменар в издательстве “Альбен Мишель”, где она и была опубликована 1 сентября 1992 года.
Я была ослеплена Парижем. Меня предостерегали против этого города, и в его недоброжелательности я убедилась. Но я влюбилась во всю эту красоту. Издательский дом “Альбен Мишель” стал моим любимым вольером. Я порхала там ежедневно.
Как я вскоре узнала из прессы, никто не верил, что это я написала “Гигиену убийцы”. Моя внешность не вязалась с общим представлением о том, как должен выглядеть автор такой книги. Это меня развеселило. В самом деле, кто бы мог предположить, что роман написала птица? Я не сразу сообразила, что моя птичья натура тут ни при чем. Приводили в замешательство моя юность и пол. Полемика была до такой степени нелепой, что я потеряла к ней интерес. Не существовало никаких способов доказать мое авторство, и его признали за мной только потому, что ни один другой писатель не заявил на него права. Никто больше на него не польстился.
Быть птицей оказалось довольно удобно. Меня объявили неуловимой. В этом не было дружелюбия, но я не возражала. Боковое зрение позволяло хладнокровно поглядывать на бессчетные попытки меня спугнуть. Птичья натура не так уязвима, как человечья. Я свила гнездо без особых проблем.
По-настоящему трудно было принять роль психопомпа. С ходу это не получалось. Смерть, естественно, не дремала и кружила вокруг меня, как вокруг всякого человека. Однако во мне не срабатывал нужный рефлекс. Когда кто-то отходил в мир иной, я упархивала прочь, как подсказывала жизнь.
Сопровождать душу умершего – еще поди знай, как это делается, если соглашаешься на такую миссию. Говорить подобающие случаю общепринятые слова недостаточно. Я обнаружила, что не обладаю талантом психопомпа, и расстроилась.
Япродолжала писать как на крыльях. Каждая рукопись была очередной миграцией: я не ведала, куда лечу, и узнавала маршрут уже в пути. Чем больше я писала, тем сильнее было ощущение, что я вычерчиваю гигантскую карту птичьего мира. Я позволяла себя нести разным ветрам, чтобы выявить воздушные течения.
Важно было не попасться в капкан таких бессмысленных вещей, как концепция, месседж или символика. Если впоследствии обнаружится, что траектории моих полетов имеют некий смысл, я все равно не должна надеяться увидеть его сейчас. Возможно, кстати, мне вообще не дано увидеть геоглиф[24], который я создаю. А если никакого геоглифа не будет, это тоже совершенно неважно.
Когда закладываешься на долгую перспективу, не обращаешь внимания на сиюминутные суждения. Мои романы выходили каждый год, и принимали их довольно хорошо. Не обходилось и без сокрушительных разносов – свидетельство того, что меня заметили. Я философски относилась и к тому, и к другому.
Я потеряла человека, которого безумно любила. Это была первая смерть, перевернувшая меня. Мне было двадцать восемь лет, и я не знала, как это выдержать, просто чувствовала, что сама умираю. Чем не позиция психопомпа? Но среди буравящей меня боли я услышала любимый голос. Это не был громкий зов или даже уверенная речь, скорее тихое журчание, к которому я решила прислушаться. Я узнала его тембр, его манеру говорить. Я ответила. Завязался диалог. Мы двигались разными путями, и тем не менее это было сопровождение. Кто сопровождал кого? Невозможность это определить показалась мне хорошим знаком.
Каждый объясняет такие явления по-своему. Меня поражает безапелляционность тех, кто видит в них самовнушение. Хотя это всего лишь одна из допустимых гипотез, не более того. Как можно полагать, будто знаешь истину в таком вопросе? Надо быть очень высокого о себе мнения, чтобы счесть это самовнушением. Я твердо знала, что никогда не смогла бы придумать реплики умершего и произнести их за него. Тем, кто заявил бы, что я, к примеру, почерпнула их в своей памяти или воображении, я бы ответила, что нужно ни в грош не ставить другого человека, чтобы предположить, что его сложность и тонкость его высказываний легко заменить подобными суррогатами. К тому же речь шла не о замене и даже не об утешении. Это было первым открытием того, что я не раз замечала в дальнейшем: пропасть между жизнью и смертью вовсе не является непреодолимой.
Это нисколько не продвинуло меня в понимании того, что такое смерть. Миссия психопомпа не имеет никакого отношения к гносеологии. Она метафизическая по умолчанию. Психопомп пребывает в полном неведении. Гибкость неведения – прямая противоположность догме. “Помпа” в “психопомпе” подразумевает движение. Для психопомпа смерть не есть прекращение движения. Умершему, как и живому, предстоит еще пройти большой путь. Было бы слишком самонадеянно считать психопомпа полноценным проводником на этом пути, но не будет ошибкой видеть в нем некое дружеское присутствие, существо, сопровождающее покойника в начале его долгого странствия.
Птицу на эту роль выбрали в стольких разных культурах потому, что ее присутствие не обременительно. Полет птицы – нечто едва уловимое. Птица не лает, не ест из рук. Когда-то моряки жадно высматривали первую птицу, которая возвестит им об успешном завершении плавания.
