могилу. В каком-то порыве я легла ничком на надгробную плиту и сразу почувствовала, как душа отца обняла меня, что он никогда не решился бы сделать, будь он жив, но никаких сомнений в том, что это именно он, не возникало. Я расплакалась от счастья.
Настала осень, отец не умолкал. Я забеспокоилась, хороший ли знак, что умершему отцу нужно столько всего сказать дочери. Разумеется, я была тронута и рада. Но, отвлекаясь от эмоций, я пыталась определить природу этого зова. Теперь, по прошествии времени, все ясно как день. Но тогда было не вполне очевидно. Отец видел во мне психопомпа и хотел пройти этот путь вместе со мной. “Я сделала это для Христа, могу сделать и для Патрика Нотомба”, – подумала я.
Я начала “Первую кровь”[27] с его первой встречи со смертью, еще до моего рождения. Роль психопомпа собственного отца невероятно меня воодушевляла. Я писала не под его диктовку. Я его слушала и слегка регулировала музыку его голоса. Я писала партитуру его вечности. При жизни отец выпустил две автобиографические книги. Это были потрясающие свидетельства, но с литературной точки зрения несовершенные, потому что он не опускал ни одной детали. Мне предстояло отшлифовать его наследие, сохранив бесценную первооснову.
Кто нуждался в ком? В случае с Христом я была единственной заинтересованной стороной. В ситуации с отцом – чудо идеального равновесия: я нуждалась в том, чтобы он со мной говорил, а он – в том, чтобы я его говорила. При жизни он обожал, когда я говорила о нем. После смерти хотел, чтобы я превратила его самого в живую речь. У меня было ощущение, что я без труда воссоздаю в общих чертах личность Патрика Нотомба, проясняю его лексику, расчищаю синтаксис. Сам он был бы не способен на это: он не имел никакого представления об особенностях своей речи.
У нас были с ним, что называется, отличные отношения, но после его смерти это стало чем-то гораздо большим, чем просто отношения отца с дочерью. Когда я писала его книгу, это было общение, какое каждый ребенок мечтал бы иметь со своим отцом, равно как и отец с ребенком: любовь без подавления, преданность без самопожертвования, уважение без протокольных церемоний.
Я всегда любила отца почтительно, лгала ему, когда надо – то есть часто. Теперь любить его почтительно больше не означало лгать, что, впрочем, не требовало от меня и никаких исповедей, поскольку с отцом, прежде таким далеким, я ощущала абсолютную близость. Я писала, он читал через мое плечо, и когда я оборачивалась спросить его мнение, то видела, что он счастлив.
Любовь позволяет рассказать друг другу все, но не обязывает это делать. В наших посмертных беседах отец не пускался в подробное изложение фактов. Я узнала о нем массу прекрасных подробностей, когда писала “Первую кровь”, потому что если процесс письма достигает желаемого напряжения, то все постигаешь молниеносно. И конечно, этому способствовало постоянное присутствие отца, но присутствие в форме того, что называется contact high. Смерть имеет с психоделическим состоянием нечто общее: и то и другое – уход из времени. Освобождение из этого узилища дает особые возможности.
Мозг функционирует еще и как радио – он может быть и приемником, и передатчиком. Душа моего отца сохранила обе функции. Она продолжала передавать и принимать лучше, чем при жизни. Содержание его передач удивляло. Напимер, он раньше никогда не говорил со мной о Жорж Санд и вдруг стал увлеченно рассказывать о ней. В то время я была к Жорж Санд равнодушна, так что это никак не могло быть самовнушением. Когда-то я остановилась на “Маленькой Фадетте” и теперь, начав читать “Историю моей жизни”, была покорена.
Записывать в роли психопомпа отцовский голос было важно прежде всего мне: я поняла, почему отец так хотел зачать меня. Раньше, как ни странно, зная все факты, я не улавливала причинно-следственной связи. Хотя он подробно изложил все, что этому предшествовало, в своей книге “В Стэнливиле”, а я прочитала ее дважды. Поразительно, как мы бываем слепы перед тем, что бросается в глаза. Когда я осознала, что обязана жизнью его спасению от неминуемой смерти и последовавшему всплеску жизненного инстинкта, меня это потрясло до глубины души.
Мне хочется верить, что “Первая кровь” была важным сопровождением и для отца. Раз я так остро почувствовала его желание, чтобы я написала эту книгу, значит, ему не давала покоя какая-то недосказанность или избыток жажды жизни, который должен был найти свое выражение.
“Первая кровь” – книга жизни. Жизнь там бьет через край, ощутимее, чем во всех остальных моих книгах. Притом что у меня отнюдь не самый кипучий темперамент, далеко нет. Просто сопереживание психопомпа наполнило текст особой энергией: от отца избыток горючего перетек в меня. И это тем более удивительно, что он тоже не отличался бурной витальностью. Он был герой в истинном смысле слова: человек не как все, человек, держащийся в тени. Прямая противоположность горластым крикунам, толпящимся на авансцене.
Хорошая смерть зависит от многих факторов. Не могу претендовать на то, что знаю их, но если кто-то умирает хорошо, я это чувствую: он уходит в наиболее подходящий момент, выполнив то, что считал своей миссией. И это, конечно, случай моего отца. Для хорошей смерти ему не нужна была моя помощь, но смею утверждать, что я помогла ему блестяще реализовать себя в смерти.
Единственное, чего ему до сих пор недоставало, это легенды. Легенда – нечто большее, чем биография, она имеет словесную природу. Этимология подсказывает, что легенда – это то, что надлежит о ком-то прочитать. А если учесть, что латинское слово legere, “читать”, происходит от “собирать”, то легенда – это метафизический урожай. Вот плоды жизни моего отца.
Начало января 2021 года. Я сижу ранним утром в Пон-д’Уа[28] за отцовским столом. Я пишу “Первую кровь”. Это сильно – сидеть за его столом и писать легенду о нем.
Солнце еще не взошло, у меня горит лампа. Я пишу о последнем разговоре с Гбенье[29], главарем повстанцев, который сразу после инсценировки расстрела подходит к моему отцу и спрашивает, хочет ли тот завести еще одного ребенка. Подлинный незабываемый ответ Патрика Нотомба: “Это будет зависеть от вас, господин президент”.
Написав это, я застыла в нерешительности и подумала: “Может быть, это финал?”
И вдруг лампа гаснет. Оторопь.
Громко говорю вслух:
– Папа, твоя книга закончена.
Лампа вспыхивает снова.
– Вижу, ты со мной согласен.
Я закрываю тетрадь.
Это было единственным прямым вмешательством отца в работу над книгой. Мало сказать, что оно было знаковым. Конец книги одобрил тот, кто пережил собственный конец. Я отнесла рукопись своему издателю, он принял ее к публикации. С этого дня
