до синяков. Абдулла встал с места и пошел за кувшином, попеременно посматривая то на жреца в бирюзовом балахоне, то на мать.
Раб достал кожаную дорожную сумку, передал ее жрецу, и тот вернулся к шатру. По дороге он взглянул на Халиму и детей. К тому времени Абдулла с кувшином воды уже возвращался к матери.
Харес отодвинул полог шатра и посмотрел на Абдуллу. Ему сейчас не было дела до сына. Казалось, он следил за тем, что делают жрец в бирюзовом балахоне и его раб. Заметив, что рядом с рабом и лошадьми народу немного поубавилось, Харес, держа что-то в руке, вернулся в шатер и позвал Халиму. Она погладила детей по головам и тихо подошла к Харесу. Он осторожно разжал ладонь и что-то протянул жене. На его руку сразу же начали садиться мухи.
Халима удивленно посмотрела на жирный смятый кусок кожи. Она подумала, что Харес взял амулет для ребенка. Женщина недовольно отдернула руку, клочок кожи упал на землю, и на него тут же налетели мухи. Харес раздраженно нагнулся и поднял кожу. На лбу у него надулась вена. Он смахнул пыль с куска кожи и вытер его о потертую рубаху на груди, потом снова протянул клочок Халиме и сказал:
– Это пластырь.
– Какой пластырь?
– От головной боли у дочери Абу Зуиба. Я сказал, что у тебя опять заболела голова и поэтому ты села в тени.
При этих словах он кивнул в сторону шатра.
– Они посоветовали потереть этим тебе лоб, чтобы не болел.
– Что ты хочешь от них?
Харес посмотрел на шатер.
– Ты сомневаешься в них?
– Я боюсь чего-нибудь худого.
– Если ты не сболтнешь лишнего, эти люди не сделают ничего худого.
– Люди в племени могут что-то сболтнуть.
Харес сердито посмотрел на Халиму, не зная, быть ли ему на стороне жены или жрецов.
– Когда закончишь, быстро возвращайся домой.
Харес медленно поплелся в шатер. Мухи неотступно кружились вокруг Халимы. Одна из них неожиданно села на кончик ее изящного подбородка, и Халима машинально отогнала ее.
Женщина развернула кусок кожи, чтобы рассмотреть его получше, и увидела что-то вроде коричневой смолы. Она источала запах, от которого кружилась голова. Запах был очень резкий и не понравился Халиме. Казалось, жрецы хотели с помощью амулета подчинить ее своей воле, но зачем это было им нужно, она не знала. Мухи продолжали кружиться вокруг куска кожи в руке Халимы. Для них это было настоящим лакомством.
* * *
На душе у Хареса было неспокойно. Он все время думал о Халиме и детях. Мужчина вернулся ко входу в шатер и встал там. Косые лучи солнца освещали его лицо. Харес смотрел на Халиму, желая узнать, что она будет делать с пластырем. Он не мог сказать жене, что был вынужден заговорить об амулете. Пластырь был только предлогом. Харес отогнул полог шатра и заглянул внутрь. Он увидел девочек, которые подглядывали за тем, что происходит снаружи. Краем глаза он следил и за Халимой. Он заметил, как она развернула кусок кожи и понюхала его. Поморщившись, она смяла подарок жрецов, как будто не знала, что с ним делать. Немного помешкала и украдкой оглянулась по сторонам. Ее рука, как змея, скользнула по стоящему рядом треножнику, ощупала его основание и просунула под него кусок кожи. Харес понимал, что из-за прихода жрецов в ярких балахонах его отношения с женой дали трещину, но не знал, что еще было нужно этим людям, кроме господского ребенка. Жрецы позвали его. Не переставая думать о Халиме, Харес медленно подошел к ним. Целое полчище мух слетело с его рук и ног. Подойдя к жрецам, Харес встал на колени.
* * *
Халима уже давно взяла за правило никому не доверять и хранить свою тайну, не рассказывая о ней ни одной живой душе, даже собственному мужу. Она осознавала, что никто не заботится о ней и ребенке. Разве его не окружали одни враги с самого первого дня, когда он оказался в племени Бани-Саад? Сначала ее собственная семья, потом племянница и постепенно остальные женщины и мужчины племени. На протяжении этих четырех лет единственной ее защитой и опорой был Харес. Все хотели, чтобы у нее забрали этого ребенка. Взять амулет, сходить к жрецам – все это было лишь поводом. Один лишь Харес знал, что этому ребенку не нужен никакой амулет. Но кому же ей сказать об этом? После встречи с теми людьми в белых одеждах Харес уже несколько раз заговаривал об амулете. Халима отвечала ему, что ничего подобного ребенку не надо. Она не могла объяснить этого, ее доводы нелегко было понять. Наконец однажды ей пришлось поведать Харесу свою тайну. Она уже несколько месяцев хранила ее и никому, никому не могла ее доверить.
Стояла глубокая ночь. Абдулла и девочки тихо спали в шатре, но господский ребенок не смыкал глаз. Харес в очередной раз заговорил об амулете. Вроде бы в тот день Халимина сестра Сафия опять начала говорить на людях о Мухаммаде и собрала вокруг себя толпу зевак. Халима уже порядком устала от тех слов, которые ей приходилось слышать от людей, а теперь с тем же к ней начал приставать и муж. Она обиженно ответила, чтобы он не волновался за этого ребенка, но Харес продолжал ее уговаривать.
– Харес, я знаю нечто такое, о чем ты даже не подозреваешь.
– Что же именно, дочь Абу Зуиба? Неужели в мое отсутствие тебе о чем-то нашептали злые духи?
– Я не могу тебе сказать.
Она не хотела разжигать его любопытство, всего лишь старалась убедить, что им незачем волноваться о мальчике.
– Ты не можешь сказать или просто не хочешь?
– Я бы очень хотела сказать.
– Даже я не могу знать?
– Даже ты, Харес. Нельзя…
Было уже поздно. Слово вылетело, как воробей.
– Что я, по-твоему, не умею хранить тайны, или, может, и нет никакой тайны?
– Это нужно ради тебя самого, ради меня, ради этого ребенка.
– Ты предлагаешь мне забыть о традициях племени? Разве здесь у каждого старика и старухи нет амулета на шее?
Халима покачала головой:
– На шеи мулам и верблюдам они вешают точно такие же.
Харес поднял руку:
– Ты совсем распустилась, дочь Абу Зуиба! Наверное, вместо амулета для ребенка я возьму намордник для тебя!
Она никак не могла решиться рассказать Харесу то, что видела.
– Я не хотела обидеть старейшин племени. Просто хотела сказать, что этого ребенка не спасет амулет.
– Ты говоришь это, даже не попробовав и не
