Левицкий. — Они прибывают поездами, большими партиями. Вот вы и видите одну такую партию. Нужно быстро осмотреть, отделить страдающих заразными болезнями. Затем всех остригут и поведут в баню.
— Одна из жалоб поступила за многими подписями, и пишется в ней о том, что больным не дают кроватей, — сказал граф. — верно ли это?
— Абсолютно верно. Так заведено в подобных лечебницах и в Европе. Днем больные ходят в пижамах, и могут отдыхать, сидя на скамьях и диванах. Перед сном они надевают ночные рубашки, и стелят на пол матрасы. А кровать — это металл. Буйные больные могут ранить себя, случалось, что и вешались на спинках кроватей.
А вообще человеколюбие, доброта — это наш главнейший девиз. Служащие подбираются тщательно, для них построены хорошие дома, им хорошо платят. Грубость по отношению к больным совершенно исключается.
— У меня одно письмо от некого Алексея Криворученко, — сказал граф, — оно полно великого гнева. Ваших врачей он именует не иначе, как врачи-палачи. Он пишет, что его истязают, дают ему какую-то микстуру, от которой у него отнимаются ноги. Я хотел бы поговорить с ним.
— Для этого нам нужно будет спуститься в полуподвал, в тюремное отделение.
— О! Здесь есть и такое отделение?
— Есть. На сто человек. Расположено оно в полуподвале. Окна забраны толстенными решетками. Сильная охрана. Как правило, там помещаются люди, совершившие тягчайшие преступления, но признанные судом невменяемыми.
— Очень любопытно! — сказал Загорский, в самом деле заинтригованный.
— Ваш жалобщик, Алеша Криворученко, имея шестнадцать лет отроду, пристрелил в Чите жандарма. Распространитель листовок, бомбист.
Они спустились этажом ниже. Левицкий постучал в железную дверь. Открылся круглый глазок.
— Чиновник Губернского управления господин Загорский желает побеседовать с больным Алексеем Криворученко, — сказал Левицкий.
— Сейчас устроим, Владимир Зиновьевич! — отвечал грубый голос из-за двери. Лязгнули железные запоры, и дверь отворилась. Рослые, пожилые охранники попросили подождать, и вскоре вернулись с тощим невысоким пареньком с шалыми белыми глазами, вздёрнутым носом. На нем были ручные кандалы. Он весь дрожал от ярости.
Бородачи охранники посадили его на табурет, стоявший посреди комнаты, а Загорский и Левицкий присели на скамью напротив. Арестант закричал пронзительным голосом:
— Палачи! Кандалы на больного надели! Скоты!
— Не бузи! — примирительно сказал один из бородачей. Ты ж, дерешься, кусаешься, как же тебя вести к господам без кандалов?
— За всё ответите вместе с вашими господами! Придёт наше время!
Граф смотрел внимательно в глаза Алексею. Хотел воздействовать на него гипнозом, успокоить. Ничего не получалось. Впрочем, Загорский знал, что на душевнобольных воздействовать гипнозом весьма трудно.
— Вы еще очень молоды, — сказал граф, — у вас вся жизнь впереди, стоит ли усугублять своё положение? Примерным поведением вы могли бы облегчить свою участь. Я хочу выслушать ваши претензии.
— Если ты пришел защищать палачей-врачей и читать мне проповеди, то катись колбаской по Малой Спасской! — насупился Криворученко.
— С ним не поговоришь! Он лишь вот это понимает! — показал охранник пудовый кулак. — Да и то не всегда!
— Вы пишете, что вас плохо кормят, это действительно так?
— спросил граф.
— Иди ты к чёрту! — сказал Криворученко, — я с тобой и говорить не хочу. Поверяльщик! Я вижу, что ты — принадлежишь к чуждому мне классу. Значит, враг! И проваливай!
— Зачем же тогда жалобы в губернское правление писать? Вы что же думали, что их извозчик приедёт проверять? Кстати, я приехал сам, без извозчика. И мне в лесу какие-то ухари чуть шею не свернули. Но даже с ними я сумел договориться. А с вами
— не получается? Почему?
— Ты чуждый элемент! — темнея лицом, закричал Криворученко, — я с тобой в другом месте поговорил бы, при помощи бомбы или пулемета! Скоро вас не будет! Я это гарантирую.
— Это вы — зря! — усмехнулся граф. — Я беженец, пострадал от войны, у меня ничего нет, но я устроился, и работаю. Ну, какой же я буржуа? Для вас каждый интеллигент — буржуй? Все должны быть рабочими? Но кто же тогда будет управлять делами страны, двигать науку?
— Сами и будем! По справедливости! Дерьмо ты собачье! Весь мир насилья мы разрушим… Я тебя посажу в этот подвал, и ты тогда узнаешь каково тут сидеть!
— Но где же логика? Говорите, что весь мир насилья разрушите, и тут же обещаете посадить меня в подвал, то есть совершить надо мной насилие. Получается, что вы разрушите один мир насилия и тут же создадите другой!
— Пошел ты… знаешь куда? Подставь ухо, шепну на ушко!
— Ни в коем случае не подставляйте ему ухо, — откусит!
— вскричал охранник. Граф внял совету, и ухо узнику подставлять не стал.
— Ну, раз вы ругаетесь, я с вами прощаюсь, — сказал граф с любезной улыбкой. Я выясню, каков ваш рацион, если он недостаточен, приму меры!
В одной из клеток сидел здоровенный парень, он попросил Загорского:
— Барин, сделайте милость! Скажите, чтобы меня на фронт забрали. Меня уже хотели взять, а я сделал вид, что повесился. Суд решил, что я сумасшедший. Какой-то комиссии жду. А мне бы лучше теперь же на войну уехать.
Загорский вопросительно посмотрел на профессора:
— Пока еще консилиум не решил его судьбу, — пояснил Топорков, но скорее всего, будет освобожден от воинской повинности. Не в себе человек. Повешение имитировал. Но и раньше за ним наблюдались странности: любил рассказывать, что побывал в раю и райские гурии его там ласкали.
— А если его признают больным, он должен будет вечно находиться у вас?
— Переведем в общее отделение, подлечим, может когда-нибудь и отпустим.
Железная дверь за Загорским и Левицким закрылась. Врач сказал:
— Вы можете пройти на кухню, там вам покажут все нормы, продукты и готовые блюда. Это же традиция любой психолечебницы — кормить пациентов самым лучшим образом. Считается, что они и так обделены судьбой, лишены многого из того, чем обладают нормальные люди, так пусть хоть поедят хорошо. Теперь война, но мы обеспечиваем им хороший рацион…
Посетив почти все корпуса, граф сделал пометки в тетради. Уже вечерело и профессора в щегольских сюртуках и котелках, с элегантными тросточками, усаживались, каждый в свой экипаж. Граф отвязал свою лошадь, уселся в коляску. Он решил, что ехать вместе с другими экипажами будет безопаснее.
13. ЧЁРНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Коля в очередной раз спешил на свидание с Белой Гелори. В мастерской Элии Юровского он купил для неё браслет матового серебра с жемчугами.
Конечно, Бела стоила более дорогого подарка, но Николай Зимний по-прежнему оставался младшим приказчиком, и все чаевые по-прежнему отдавал старшему приказчику, хотя над ним из-за этого посмеивались товарищи. Да и
