клиник, показал планы, чертежи, привел цифры.
— Грандиозно! — согласился Манасевич. — Мы восхищены! Поражены и так далее. Но мы господин профессор, хотели бы встретиться с некоторыми вашими больными, если это, разумеется, не отразится отрицательно на их здоровье. Например, мы хотели бы побеседовать с ламой, который, как нам стало известно, прибыл из Бурятского дацана и секретно содержится у вас.
Топорков не выказал удивления перед осведомленностью гостей. Он мысленно вычленил тех сотрудников клиники, которые могли быть осведомителями. Но это мыслительная работа никак не отразилась на лице профессора, он с приятной готовностью сказал:
— Считаю за честь лично вас познакомить с этим замечательным человеком.
Они вышли в обширный сад, в глубине его укрылся отдельный особняк. Возле него мелькали желтые халаты, бродили бритоголовые монахи, звучал молитвенный гонг. Манасевич попросил разрешения поговорить с ламой, от переводчика отказался. Оглядевшись по сторонам, он спросил ламу:
— Твои бритоголовые по-английски разумеют?
— Не ручаюсь, но кажется, что никто английского не знает.
— Тогда давай говорить на эсперанто. Говори кратко всё, что знаешь о Бурятии, внутренней Монголии и Китае.
Манасевич слушал плохой язык эсперанто, чертыхался и записывал донесение ламы невидимыми чернилами на специальной бумаге. Что именно записал Мануйлов, кроме него никто не смог бы прочесть на целом свете. И мы этого тоже не узнаем никогда.
Возле кибитки возникла главнокомандующая пограничными силами России. Спросила:
— О чём толкуете Иван Фёдорович?
— Да вот, он рассказывает, что после смерти мы можем стать либо кузнечиками, либо жабами, либо львами. Всё зависит от того, как мы ведем себя в нынешней жизни.
— Мы с вами станем змеями! — не без иронии сказала начальница пограничников.
«Ты будешь гадюкой, это точно!» — подумал Манасевич-Ма-нуйлов, и улыбнувшись сказал:
— Вы, графиня, конечно, станете чудесной жар-птицей!
— А вы бывали когда-нибудь в зоопарке на птичьем дворе, там вонь стоит изрядная! — отвечала Матильда Ивановна, — и добавила: — я предпочла бы стать крокодилом и пожирать мужчин, за все унижения женщин, которые они терпят на этой земле.
— Ну, зачем же такая кровожадность, графиня? К тому же далеко не все мужчины унижают женщин, есть и те, что их возвышают!
Как бы, между прочим, перешли в цокольный этаж, где находилась тюрьма на сто мест. Туда на экспертизу привозили заключенных из различных тюрем. Показали там гостям юного бомбиста Алексея Криворученко, который при виде гостей взвыл, и сделал вид, что грызет свои ржавые цепи.
В соседней клетке сидела Хиония Кузьминична Гусева бывшая сожительница беглого монаха Илиодора Труфанова. Лицо её было испещрено бубонными язвами. Графиня дала ей конфеты, пирожные и иконку.
Но когда графиня начала её расспрашивать, Хиония возопила:
— Отстаньте, ироды! Заплюю гнилой слюной! Зазорной болезнью заражу!
И в самом деле, принялась плеваться.
Иван Фёдорович Манасевич-Мануйлов и Матильда Ивановна не ожидали такого отпора. Подкупить дуру? Но — как? Стали советоваться с Топорковым, дело, мол, государственной важности. Профессор пояснил, что Хиония — не притворяется, лучше её теперь не будоражить вопросами.
Из психолечебницы кавалькада направилась в университет. Манасевич был в черном смокинге и лаковых штиблетах, сиял набриолиненной причёской с безукоризненным пробором. Он ловко и элегантно представил свою властительную и загадочную подругу профессорам.
Ученые шептались в искусственном пальмовом саду:
— Надо же! Особа, приближенная к императору!
— А графиня-то! Пограничница! Главнейшая!
— Вот — выкресты! На какие высоты взобрались.
— Наверняка еще выше метят.
— Да куда уж выше-то?
— Э, батенька…
— Где американцы снимают фильм? — осведомился Манасевич.
Высоких гостей тотчас повели на кафедру Вейнберга.
Профессор был возбужден. Его изобретение получит мировую известность. Но его смущал Потанин, который только что высказал ему свою точку зрения на происходящее. Он сказал профессору, что это съёмка — по сути дела кража российского приоритета. Вот если бы Сибирь была отдельной страной, как Америка, тогда не потребовалось бы приглашать в Томск иностранцев.
Теперь Потанин стоял в сторонке, скрестив на груди руки, и недовольно следил за стараниями американцев.
Высокие и тощие янки в меховых кепи с ушными клапанами, в куртках на меху и в ярко желтых крагах, светили в павильоне магнием и трещали аппаратами. То и дело слышалось:
— О, кей!
— Снимают фильм — «Дорога будущего», — пояснил Манасевичу профессор Вейнберг. Пришлось согласиться, после показа фильма в Штатах, возможно, какая-нибудь американская фирма профинансирует мои исследования, к сожалению, от российских министерств я не мог этого добиться. Все ссылаются на финансовые трудности в связи с этой проклятой войной. А это вот наш переводчик — граф Загорский.
— Очень рад! — изобразил улыбку Иван Фёдорович Манасевич-Мануйлов. Он безошибочно узнал в переводчике поляка. Эту нацию он интуитивно недолюбливал. Ибо считал, что поляки в изворотливости в некоторых делах превосходят евреев. Загорский смотрел на него доброжелательно и пристально.
Манасевич-Мануйлов прогуливался по павильону, делая вид, что ужасно заинтересован тем, как молниеносно в стеклянной трубе проносится модель поезда будущего. На самом деле его интересовало нечто другое. Он ждал.
Американцев было человек десять, они суетились с проводами, перетаскивали ящики с аппаратами, катали тележку, на которой в рупор покрикивал съёмщик фильма. Один оглянулся на Мануйлова и вышел во двор, Иван Фёдорович последовал за ним.
Американец сунул руку в рот, вытащил вставную челюсть, сжал в руках, челюсть щёлкнула, и у американца в руках оказалось удостоверение личности, отпечатанное на тончайшей бумаге, но украшенное самой настоящей печатью.
— Мой мандат вам не нужен? — спросил Иван Фёдорович Манасевич-Мануйлов по-английски американца, которого, судя по документу, звали Джоном Смитом.
— Почему не нужен? — сказал американец. — Очень даже нужен. — Вы же знаете, что при нынешней технике можно подделать внешность любого человека. Можно из волос и грима создать Манасевича-Мануйлова или президента Джорджа Вашингтона или, наконец, кайзера Вильгельма.
— Хорошо!
Манасевич нажал четырехугольный рубин на своём перстне, и извлек из тайничка совсем уж малюсенькое удостоверение, но самое настоящее.
— Вот вам, дорогой мистер Смит, — мое удостоверение. Вы можете убедиться, что я самый настоящий Иван Фёдорович Манасевич-Мануйлов, друг святого старца Григория Новых, что сегодня в России многое значит. А вот Смитов в Англии и Америке больше чем звёзд на небе. Бьюсь о заклад, что на самом деле ваше имя совсем иное.
— Может и так, но для вас это не имеет никакого значения,
— отвечал Джон Смит, — из документа вы поняли, что я действительно представляю правительство Соединенных Штатов. Это главное.
— Хорошо! Мы встречаемся с вами в Томске, потому, что Петербург теперь наводнен немецкими шпионами. Но у нас есть пословица: береженого бог бережет. Вражеские агенты могут быть даже в Томске. Приезжайте сегодня вечером к Хотимским, да заходите через двор сзади, через калиточку со
