угораздило подпиленное бревно сунуть, потом стена обвалилась. Разве это дело? — Фельдшер махнул рукой. — Всего и не расскажешь, язык заболит. Теперь этот работничек на нашу голову свалился. Как только его из ревсомола не исключат. Нет у нас в госхозе участка, куда бы его не посылали. Да он и не зарабатывает ничего. Одно слово, бездельник!
— Совсем, значит, он пропащий человек?
— Совсем! Не я один это говорю. У кого хотите спросите.
— Никаких достоинств у него нет?
Фельдшер призадумался и снова покачал головой:
— Никаких!
— А пьет он?
— Чего не знаю — того не знаю.
— Может, воровством занимается?
— Кажется, нет. Хотя живет неважно, какие заработки у лентяя?
— Любит подраться?
— Этого тоже никто не замечал. Только вряд ли он дерется, такие спокойные да медлительные, как он, в ход кулаки не пускают.
— Может, он скандалит?
— Поначалу, говорят, было. А теперь знает, что виноват, так рта не раскрывает.
— И даже когда его ругают, молчит?
— Молчит. А что толку? В одно ухо у него входит, в другое выходит. Говори не говори, бесполезно.
— Родные у него есть?
— Только мать. Она сторожем в гараже работает.
— Скот в личном хозяйстве у них есть?
— Когда-то была корова. Продали. Кажется, сейчас нескольких коз держат. Точно не знаю.
Санжажав ехал молча.
— Что же теперь делать? — спросил фельдшер.
— Придется заново обследовать всю отару. Хочешь не хочешь, другого выхода нет, хоть и досадно. Работы на два дня прибавилось.
Когда они приехали на ферму, фельдшер вошел в юрту, где разместили временный ветеринарный пункт, и, высунувшись из дверей, позвал Санжажава:
— Идите сюда. Вот он, этот, тип, лежит, отдыхает после трудов праведных.
Санжажав вошел в юрту. В глубине ее лежал парень лет двадцати, укрытый стареньким выгоревшим тэрликом. Лицо у него было загорелое, глаза умные, живые.
— Почему вы лежите? — спросил Санжажав, подходя к нему.
— У меня, кажется, жар, — ответил парень, приподняв лохматую голову.
Санжажав внимательно посмотрел на него: оправдывается, значит, испугался или ему стыдно перед людьми. В таком случае он не совсем пропащий человек, как сказал фельдшер. Санжажав молча разглядывал парня. Тот не выдержал его взгляда и спросил:
— Что вы на меня смотрите? Я и без вас знаю, что я бессовестный. — Он отвернулся к стене.
Санжажав пощупал его лоб. Он был холодный.
— Никакого жара у тебя нет. Вставай живо, слышишь?
Парень не двинулся с места. Санжажав строго повторил:
— Хватит валяться. Идем, поможешь осматривать отару.
Цэдэв понял, что от доктора не так-то легко отделаться, и нехотя поднялся, стал натягивать тэрлик, исподлобья поглядывая на Санжажава.
— Чего к больному человеку пристали? — ворчал он.
Однако Санжажав сделал вид, будто не слышит.
— Ты готов? Вот и хорошо, причешись, и пошли. Только побыстрее, не задерживай меня.
Санжажав вышел из юрты, за ним, еле передвигая ноги, плелся Цэдэв. Весь день Санжажав осматривал отару. Больных овец Цэдэв отводил в сторону.
— Какую метку ставить? — угрюмо спросил Цэдэв. — А то опять перемешаются, и не найдешь.
— Метки бывают разные, сам выбирай.
— Откуда мне знать, какие они бывают? Говорите, я поставлю.
— Должен знать, раз на такой работе. Дело ответственное, а ты не знаешь. Какой же из тебя овцевод? Ладно, ступай и принеси краски.
— Куда она годится, ваша краска? Сразу сотрется, Лучше выстричь.
— Согласен, бери ножницы и выстригай.
В это время мимо проходила женщина — чабан отары.
— Эй ты, растрепа! — крикнула она Цэдэву. — Смотри снова не смешай овец, а то из-за тебя вся работа стоит.
— Как вы сказали — «растрепа»? К кому это вы так вежливо обращаетесь? — спросил Санжажав.
— Да вот к этому растре…
Она осеклась.
— К кому? — переспросил Санжажав с возмущением.
— Да к Цэдэву, будь он неладен!
— А за что вы его так величаете?
— За его работенку. Он сам знает за что.
— И вы не нашли ничего лучшего, как наградить парня прозвищем? Нехорошо так с людьми обращаться. Чтобы впредь этого не было. В другой раз это так не сойдет ни вам, ни кому другому.
Главный чабан отары прислал Санжажаву чайник горячего чая, прямо с огня, и две тарелки с разной снедью. Санжажав позвал Цэдэва, усадил рядом, налил ему чаю. Разделил поровну еду. За чаем Цэдэв стал немного разговорчивее, охотно отвечал на вопросы. Вот уже два месяца, как он не получает никакой зарплаты. И ездового коня ему не дают. Из-за этого он несколько недель у матери не был. Она, наверное, беспокоится. Заработка пока не предвидится: все, что ему начисляют, уходит в уплату штрафов.
— А их очень много, — уныло сказал Цэдэв, — за потравленные посевы, за потерянные путы, за испорченное седло, за телят, за пшеницу, что лошади потоптали…
Санжажав нетерпеливо прервал его:
— Что же ты думаешь делать? Не то что матери помочь, себя не прокормишь.
Цэдэв вздохнул и покачал головой, он и сам это знает, а вот как выкрутиться — понятия не имеет.
— Хочешь, я тебе подскажу, что делать? Хорошо работать до седьмого пота, чтобы люди тебе поверили. Это единственный выход. Станешь человеком — уважать тебя будут.
Цэдэв вздохнул: «уважать»! Да его по имени никто не зовет, с ним не разговаривают, а только кричат да понукают. Напрасно доктор уговаривает его, ничего не выйдет! Цэдэв почесал в затылке. Санжажава поразила безнадежность этих слов.
— Ты это всерьез? Тогда плохи твои дела.
— Раз я вижу, что никудышный я человек, так уж люди подавно это понимают, зачем же обманывать себя?
Санжажав положил руку ему на плечо.
— Поговорили — и хватит. Работа не ждет. Я скажу, чтобы тебе выдали аванс, лошадь тоже получишь. Мать навести. Договорились? Смотри не подведи.
Цэдэв с недоверием взглянул на Санжажава, ничего не ответил и стал что-то рисовать пальцем на песке. Приступили к работе. Нельзя сказать, чтобы Цэдэв очень старался. Но все, что ему велели, он делал аккуратно. В общем, поработали неплохо. Уже поздно вечером Санжажав разыскал счетовода, чтобы узнать, почему Цэдэву два месяца ничего не платят. Оказалось, заведующий фермой Дондок сообщил, что Цэдэв все это время работал плохо и ему ничего не причитается. Тогда Санжажав написал заявление, чтобы под его личную ответственность Цэдэву выдали сто тугриков. Если в течение двух недель Цэдэв не отработает этих денег, Санжажав внесет их за него.
— Пятьдесят тугриков отдашь матери, пятьдесят себе оставишь, — сказал Санжажав, отдавая Цэдэву деньги. — Седлай моего коня и поезжай мать навестить, смени одежду, а рано утром возвращайся.
— Да вы понимаете, что делаете? — узнав об этом, сказал фельдшер. — Он вам наврал с три короба, а вы и расчувствовались. Теперь ищи ветра в поле. Бьюсь
