Трещина - Олег Ивик

было пятнадцать лет. Но меня бабушка одна воспитывала, потому что отец ушел, а мать умерла, когда я совсем маленький был. Так что бабушке не до гор было, понятное дело. А когда я перешел в десятый класс, меня Саша, брат матери, и его жена взяли с собой в Архыз, на какую-то турбазу, по путевке. И для меня это было событием, которое меня сделало. Мы жили в домике, ели в столовой и ходили гулять по тропинкам. Но я там увидел ребят с рюкзаками, с ледорубами, в обвязках. Одни тренировались на близлежащих скалах, другие шли вверх под рюкзаками, чтобы ночевать в горах и подниматься дальше… А некоторые, наоборот, спускались сверху – заросшие, загорелые, пахнущие потом и солнцем… Рядом с базой стояли палатки дикарей. Они сидели по ночам у костра и пели: «Пусть он в связке одной с тобой – там поймешь, кто такой!» А я прямо с ума сходил, потому что знал, что это не про меня. Меня Саша и Ленка не то что в связке на ледник – даже за ворота лагеря одного не отпускали. Они говорили, что отвечают за меня перед бабушкой. Я иззавидовался весь. И я тогда понял, что я стану альпинистом, как бы все ни были против. В Москве я сразу записался в группу скалолазания. Бабушка чуть в обморок не упала, когда узнала. Ну а теперь ее уже нет, и я свободен делать все, что мне вздумается, и рисковать сколько влезет – никто не расстроится… Нет, ну Сашка с Ленкой, конечно, расстроятся, если что, но у них теперь свой ребенок есть… Короче, я сейчас живу как хочу, без оглядки на родичей.

Наша машина довольно долго проторчала на погранзаставе, но в конце концов нас всех впустили. Я знаю, многие злятся на эту постоянную задержку и на то, что потом, куда бы ты ни шел, раза два-три в день будешь натыкаться на пограничников, которые проверяют у тебя документы. Но мне, честно говоря, нравится, что здесь такие порядки – они сразу отсекают случайных людей. Любители пикников и шашлыков сюда не добираются, им просто влом проходить все эти процедуры, тем более что разрешение надо заказывать заранее, и поэтому здесь чисто и тихо. Никаких бутылок под кустами, никакой попсы из машин. Любая девчонка может одна бродить по лесу и чувствовать себя в безопасности, потому что каждый человек здесь проверен, посчитан и зарегистрирован. Ну а если какой-то безумный нарушитель границы сюда и пробрался, так он не будет ни музыку врубать, ни бутылки разбрасывать, ни к девчонкам приставать – у него свои дела… Я вообще за свободу, и любой контроль мне противен. Но быдло, загаживающее горы и море всюду, куда можно добраться на машине, мне еще противнее. А здесь его нет. Здесь, если не считать пограничников и нескольких карачаевцев, пасущих свои стада, никого не увидишь, кроме альпинистов и горных туристов. Любой человек, которого ты встречаешь на тропе, твой брат по разуму. Все здороваются, спрашивают, на какую вершину ты идешь или с какого перевала спустился, делятся советами и сигаретами. И лица у них такие, как будто они пришли в кино сниматься, в фильме «Вертикаль», просто на всех пленки не хватило.

Мы долго тряслись по жуткой дороге, состоящей из луж, камней и подъемов, и наконец въехали в ворота альплагеря «Узункол». Влад побежал договариваться, чтобы поставить машину, а я повел Настю с Кириллом в бар. Но вообще, это только так называется «бар», а на самом деле это большая, обшитая деревом комната, где все тусуются и где можно заказать горячие хычины и пиво.

Свет в Узунколе включают только после восьми вечера, поэтому в баре было полутемно. У входа валялись рюкзаки, ледорубы, палки, даже моток веревки – наверное, кто-то очень голодный спустился с гор и еще не успел поставить палатку. За длинными деревянными столами сидели люди. Несколько ребят уткнулись в общий ноут – просматривали видеоотчет о каком-то восхождении. Двое играли в шахматы у окна. Лохматая девчонка сидела на столе, поставив на стул ноги в горных ботинках, и бренчала на гитаре; кто-то ей подпевал. Бородатый парень читал при свете налобника. Рожи у всех были симпатичные до ужаса и такие знакомые, будто я с ними всеми ходил на восхождения, ну или, по крайней мере, сидел у одного костра. Может, с кем-то действительно ходил и сидел… За стойкой хлопотала пожилая карачаевка – я не помнил, как ее зовут, но сразу ее узнал. Она меня тоже узнала, улыбнулась и кивнула. Я попросил приготовить нам четыре хычина с сыром и дать три бутылки «карачаевского» пива. Мы с Настей сидели и пили пиво, Кирилл ползал по столу и пользовался успехом, а к нам подсаживались все новые и новые люди, потому что Настю-то уж здесь точно знали куда лучше, чем меня. А потом ввалился Влад, волоча за собой два тяжеленных рюкзака и сумку, и я понял, что мне придется идти на Кичкинекол вместе с ними, потому что они сами это просто не дотащат, им же еще Кирилла нести. Кирилл уже немного ходил сам, но несколько километров по горной грунтовке он не пройдет, это ж ясно.

Влад на ходу проглотил все, что я для него заказал, и заторопился в путь. Сначала нам по-всякому было по дороге, поэтому они не удивились, что я взял их сумку. Настя смущенно объяснила, что у них так много вещей, потому что Кириллу нужны подгузники, и детское питание, и одеяло… Короче, мы взвалили на себя все это барахло, перешли по мостику реку Узункол и двинулись вверх по разбитой лесовозами грунтовке. Река грохотала, над нами нависали скалы, и облака запутывались в соснах, а вдоль дороги алели гроздья малины – ее здесь было так много, что туристы не успевали ее обдирать.

Как водится, мы напоролись на пограничников. Четверо окружили нас, а еще один стал в отдалении с направленным в нашу сторону стволом и держал всех на прицеле. Как будто боялся, что мы, со своими рюкзаками, сумками и Кириллом, сейчас кинемся врукопашную и начнем с боями прорываться к грузинской границе… Ну, у них так положено… Мы показали им документы, и они подробно расспросили, кто мы, зачем и куда. Я знал, что завтра они этот фокус повторят, а дня через два будут кивать нам, как старым знакомым, болтать о погоде и заходить на кофе… Впрочем, меня здесь через два дня уже не будет…

Скоро мы дошли до места, где реки Кичкинекол и Мырды сливаются, образуя Узункол. Отсюда мне надо было идти прямо по грунтовке, вдоль Мырды, а ребятам – свернуть налево, перейти мостик и двигаться вверх по Кичкинеколу. Но не мог же я оставить Кирилла без подгузников… Ребята удивились, что я сворачиваю вместе с ними, но я сказал, что скоро стемнеет и что мне проще сделать крюк к их лагерю – благо до него оставалось километра полтора-два, – чем переться ночью неведомо куда…

Мы шли по лесу, и вдруг действительно как-то неожиданно быстро стемнело, стало холодно, и туман сгустился. Точнее, он даже не сгустился, а поднялся к нам со стороны развилки в виде плотного облака. Здесь облака очень часто не спускаются с неба, а поднимаются по ущелью. Не знаю, где они там внизу зарождаются, это как-то странно происходит: не было, не было облака – и вдруг оно взялось из ниоткуда и ползет на тебя снизу. Так уж это место устроено… И вот мы шли сквозь это неведомо откуда взявшееся облако, в таинственном сером сумраке, а вокруг пахло хвоей, и Кичкинекол грохотал под крутым склоном… А потом ущелье распахнулось, и мы вышли в долину, на пологий берег. Справа от нас шумела река, слева вздымалась гора, покрытая лесом и туманом, а на ней, вдали, дрожали отсветы незримого костра. Но облако никуда не делось. Я знал, что, не будь его, за рекой мы увидели бы другую гору, а впереди, далеко-далеко, – горящую под луной «Кичкинекольскую подкову», часть Главного Кавказского хребта, которая замыкает эту долину. «Подкова» покрыта пятнами ледников и снежников, она вздымается на высоту около