Трещина - Олег Ивик

глаза явственно говорят о монгольском завоевателе, который настиг в степи мою прапрабабку-славянку лет этак пятьсот тому назад. Он выпрыгнул из седла, впечатал ее в горячую землю, и запах полыни смешался с запахом коня и пота… У него, наверное, были сильные загорелые руки и жестокое лицо завоевателя… Так ли искренне сопротивлялась та, чрево которой стало моей прародиной?

Я не думала, что будет дальше. Я просто плыла изо всех сил, но они плыли быстрее. Тогда я снова нырнула и затерялась в узкой протоке, в зарослях камышей. Но когда я выбежала на низкий, покрытый луговыми травами противоположный берег, погоня продолжилась. Физик отстал и шуршал камышами где-то вдали, но второй преследователь мчался за мной. В ярком свете луны его тело казалось черным, как на античной вазе. Я бежала вверх по невысокому склону, сбивая босые ноги о камни и корни, и голова моя кружилась от запаха водяной мяты.

…Он поймал меня за плечи и попытался швырнуть на траву. Все мои чувства были обострены, кровь стучала в висках и пульсировала в кончиках пальцев, тело горело от купания и бега, горели кровоточащие ступни, запахи разгоряченных тел и смятых нашими ногами трав вливались в ноздри… Он выкручивал мне руки, а я впилась ему в плечо зубами и неожиданно почувствовала соленый вкус крови. Он на мгновение отстранился и, задыхаясь, спросил – дань реалиям двадцатого века: «Ты согласна?» – «Да!» – выдохнула я. Он обрушился на меня всем телом. Мы покатились по траве, по колючим стеблям и острым камням. Я сопротивлялась, но он смял мою грудь и впился мне в рот своим жестоким азиатским ртом…

– …А если бы они оба догнали тебя? – спросил Женька.

– Я смотрела бы на их поединок, чтобы достаться победителю.

Женька Арбалет

На М-4 меня почти сразу подобрала какая-то молодая пара, которая ехала в Джубгу. Я мог проехать с ними только километров пятьдесят, а потом наши дороги расходились. Но я все равно к ним сел, потому что знал – две трети тех, кто едет сейчас по М-4, спешат на море. Уж лучше добраться до Павловской и выйти на трассу Р-217 – там мне почти со всеми будет по пути. Так оно и получилось, и даже лучше, чем я мог мечтать. За Павловской я тормознул мрачноватого мужика на раздолбанных «жигулях», и он довез меня аж до Карачаевска. Он всю дорогу молчал, а я сначала пытался завязать разговор, потому что надо же отрабатывать проезд, а потом понял, что ему это не нужно, расслабился и стал смотреть в окно. Мы только раз остановились на заправке, и, пока он там возился, я купил два мороженых, себе и ему. Но он отказался, и мне пришлось съесть оба. Здорово было сидеть у открытого окна, есть мороженое и смотреть на то, как окрестности становятся все более холмистыми и как предгорья постепенно превращаются в горы – пусть еще невысокие. Вдоль трассы все чаще стали мелькать мечети. На женщинах появились платки и хиджабы. А потом мы въехали в Карачаевск, и мужик высадил меня на главной площади, возле Горянки – так здесь называют скульптуру девушки, стоящей на высоком постаменте, с чашей в руках. Я тысячу раз эту Горянку видел, потому что если едешь в горы, то очень часто застреваешь именно в Карачаевске. С точки зрения художественной ценности эта скульптура, по-моему, так себе. Но мне всегда на нее приятно смотреть, потому что с нее начинается новый поход.

И вот я в очередной раз полюбовался Горянкой, потом пошел вниз по улице и в очередной раз полюбовался огромной новой мечетью. Тут же рядом была автостанция. Я хотел сесть в автобус, потому что по местным дорогам люди едут в основном на маленькие расстояния и им не нужны попутчики. Правда, в горах народ гостеприимный и даже на такой дороге есть немалый шанс тормознуть машину… Так или иначе, выяснилось, что автобус на Хурзук уже час как ушел, а следующий будет нескоро. Надо было идти на трассу.

Я заскочил на рынок, съел там пару хычинов с сыром и купил помидоров и персиков. А потом в магазине купил буханку черного хлеба. Сало, брынзу, сухофрукты, лук, чеснок и консервы я взял с собой из Москвы. Но хлеб и всякие фрукты-овощи я всегда покупаю в самый последний момент, чтобы они меньше портились. Еще у меня была с собой пачка сухарей – на конец похода… Я шел по улице, ел немытые персики и любовался девушками в длинных, до земли, узких платьях и хиджабах. Они все были тоненькими и очень нарядными, в ярких шелках. Я подумал, что если эта одежда призвана закрыть женщину и уберечь мужчин от соблазна, то иногда получается совсем наоборот. Тут же рядом шли женщины, одетые по-европейски, но они как-то не особо радовали глаз. А потом я понял, что в основном мусульманскую одежду носили очень юные девушки, а юбки до середины икры и короче скорее можно было увидеть на тех, кому за сорок. А впрочем, и молодые девчонки многие были одеты, как в Москве, но они выглядели привычно, и я не обращал на них такого внимания.

И вот я шел и разглядывал девушек и незаметно вышел из города. Было уже часа три, солнце шпарило вовсю. Дорога вела вдоль Кубани, справа от дороги возвышалась гора, а слева, за рекой, тянулись какие-то пригороды с маленькими домиками и садами, но за ними тоже поднимались горы. Они здесь были еще невысокими, но все равно на них приятно было смотреть, почти как на девушек, хотя и совсем иначе.

Я не торопился стопить машину, потому что хотел взглянуть на порог Жёлоб – так называется место, где берега Кубани резко сужаются и в узком каньоне (метров пять-шесть шириной) среди камней грохочет бешеный поток, вздымая валы, брызги и пену. Я его видел, но сейчас, раз уж оказался рядом, решил снова посмотреть. Над рекой здесь перекинут мост, но к порогу можно подойти и по берегу – стоишь на краю невысокого обрыва, а под ногами бушует стихия. Там даже стоять страшно, но зато чувствуешь такую мощь, что она просто переливается в тебя и кажется, что взлетишь.

Сейчас на мосту что-то происходило. Тусовался какой-то народ, стояло несколько ребят в гидрокостюмах и спасжилетах, с камерами в руках. Из остановившейся машины вышли парень и девушка с маленьким ребенком и тоже подошли посмотреть. Я понял, что по Жёлобу кто-то будет сплавляться. Я знал, что сумасшедшие водники-экстремалы иногда его проходят на катамаранах, но ни разу этого не видел.

У меня есть друзья-водники в Ростове-на-Дону. Я с ними случайно познакомился в районе Архыза: шел в горы, а они собирали свои катамараны, чтобы сплавляться по Псышу и Зеленчуку. Такая нехилая команда под руководством мужика по кличке Старый Лоцман. Лоцманом катамаранщики зовут главного на судне, это у них вроде капитана. Так вот, этот Старый Лоцман потом как-то позвонил мне, и я с ним и его ребятами прошел реку Теберду – от Тебердинского заповедника до впадения в Кубань – и еще кусочек Кубани, до конца Карачаевска. Они говорили, что это очень простой маршрут, но мне с непривычки показалось, что адреналина там было выше крыши. Мы два дня шли на катамаранах, и я кое-чему научился. Кроме всего прочего, я понял, что, когда смотришь на реку с берега, кажется, что течение не такое уж бешеное, валы не такие уж высокие, а пороги не такие уж и страшные. Но когда оказываешься на воде, то все видится совсем иначе и гораздо страшнее. Интересно, что чувствуют сумасшедшие, которые проходят Жёлоб, если он даже со стороны кажется сплошным ужасом?

Я зашел на мост. Внизу вода ревела и грохотала так, что разговаривать было трудно. Но я все-таки спросил у ребят в гидрокостюмах, что и как. Они сказали, что идут от аула Учкулан тремя катамаранами: двумя четверками и двойкой (это значит, по четыре и по два человека на судне), и что четверки уже прошли порог, а двойка сейчас подойдет…

Я посмотрел вниз по течению: вдали, на невысоком берегу, стояла вытащенная