Трещина - Олег Ивик

видно лучше, чем остальным, наблюдал, как огоньки гасли один за другим, задуваемые ветром. Некоторые венки приставали к берегу, некоторые застревали в камышах. И только его венок, выпущенный прямо на стремнину, продолжал плыть по черной воде и светиться ровным пламенем, пока не исчез вдали.

Женька, очень счастливый, вылез на берег, проглотил нотацию от Саши и сел на корягу осмыслить все, что с ним сегодня произошло. Тело горело после ночного купания, лунный свет омывал лицо. Незаметно подошла Маша и села рядом. Смущенно поерзала по коряге, потом сунула что-то ему в руку. Женька открыл ладонь – на ней лежало кольцо с голубым камнем. Камень мягко светился под луной.

– Это тебе, – шепнула Маша.

– За что? – смутился Женька.

– Ты победил Горыныча. И цветок, если по правде, это ты нашел… А ты что загадал?

– Это тайна.

– А я загадала, чтобы выйти замуж за настоящего принца, из страны, где они еще есть. Можно за английского. Ты за моим венком следил?

– Да, – соврал Женька. – Он очень далеко уплыл, за поворот и еще дальше, и не погас. Так что будет тебе принц.

Счастливые, они пошли в лагерь, где уже звучали гитара и флейта, и Юра-леший, так и не снявший своих лесных одежд, схватил их за руки и потащил к костру – танцевать вокруг огня.

– А что ты загадал? – спросила я Женьку, когда он замолчал, глядя в другой костер, зажженный в другом месте через двадцать с лишним лет.

Он ответил не сразу. Мы сидели в ночном лесу; невдалеке грохотал и пенился Индрюкой, от него поднимались клочья тумана и таяли, выплывая на нашу поляну. Женька поднял голову:

– Смотри, звезда упала.

– А я не увидела!

– Еще увидишь. Август, они сейчас будут горстями сыпаться… Их будет больше, чем у нас желаний… А что я в тот раз загадал, я не могу рассказать – тогда не сбудется.

– А что, до сих пор не сбылось?

– Почему? Сбылось… И каждый день сбывается… Кстати, я потом, когда вырос, несколько раз встречал ночь на Ивана Купала в разных компаниях. С реконструкторами, со всякими любителями этнических игр. Иногда просто костры жгли, венки пускали… А бывало и по-настоящему… И все-таки та первая ночь была самой лучшей.

– А по-настоящему – это как?

– Ну как, сама же знаешь… Как у Тарковского… Сначала венки, костры, факелы… А потом обнаженные девушки бегут по лесу, и ты догоняешь, кого хочешь. Или кого сможешь… Я, если честно, в обычной жизни не связываюсь с женщинами, которых я не знаю достаточно близко. Ну, мне надо, чтобы у нас интересы были общие и все такое. Прекрасная незнакомка – это не для меня. Но Купальская ночь – совсем другое дело… Ты сливаешься с какими-то стихийными силами, чувствуешь себя их частью, и уже неважно, кого ты поймал в лесу и кинул на траву… Это волшебная ночь, и любая женщина – единственная, и в то же время она – воплощение всех женщин Земли. И совсем неважно, что наутро ты ее лица не помнишь и не можешь ее узнать среди всех тех, кто одетый и накрашенный рассаживается по машинам. Потому что ночью это была не она, а кто-то совсем другой.

– А ты тоже был не ты?

Женька удивленно посмотрел на меня:

– Откуда я знаю, который из этих двух – я?

В моей жизни тоже была Купальская ночь. «Настоящая» Купальская ночь, как выразился бы Женька. И я рассказала ему о ней, хотя обычно женщины не говорят о таких вещах с малознакомыми мужчинами. Но как было не рассказать о луне, которая полыхала в ту ночь над Танаисом – античным городом в дельте Дона, о запахе чабреца и полыни, о древних плитах, на которых мы пили дешевое вино, о строках Гомера и Блока, о черной воде, обрамленной камышами, о влажном луге, где пахло водяной мятой и где юноша с загорелым торсом впечатывал мое тело в прохладные ночные травы…

Танаис… Сейчас территория раскопок обнесена забором, там пищат датчики сигнализации и бродят охранники в камуфляже… Но двадцать-тридцать лет назад Танаис был островом свободы: свободы от государства, свободы от условностей – свободы быть собой. Археологи и художники, поэты и барды жили в маленьких хижинах, лепившихся сразу за рвом, окружавшим древний город сарматов и эллинов. Здесь мог поселиться любой, кто был готов променять дешевый комфорт совкового и постсовкового быта на роскошь степей, ветров и неба… А тот, кто не был к этому в должной мере готов, мог приезжать сюда, чтобы бродить по улицам, мощенным две тысячи лет тому назад, искать в отвалах античные бусины, а ночью слушать, как парень в белом хитоне играет на флейте, сидя на развалинах крепостной стены…

Мы встречали ночь в танаисском дворике, выложенном плоскими каменными плитами. Невысокие остатки стен не скрывали обзора, и весь город, залитый луной, был виден как на ладони. Откуда-то доносились звуки гитары и флейты… Отблески далекого костра… Сигаретный дым в распущенных волосах… Дешевое вино из горлышка… Нас было трое: я, мой приятель-физик из Москвы и малознакомый студент из завсегдатаев этих мест – высокий и жесткий парень с азиатскими скулами… Мы полулежали на камнях, еще теплых от недавно зашедшего солнца. Физик читал поэму Блока «В дюнах».

    …И вот она пришла

И встала на откосе. Были рыжи

Ее глаза от солнца и песка.

И волосы, смолистые как сосны,

В отливах синих падали на плечи.

Пришла. Скрестила свой звериный взгляд

С моим звериным взглядом. Засмеялась

Высоким смехом. Бросила в меня

Пучок травы и золотую горсть

Песку. Потом – вскочила

И, прыгая, помчалась под откос…

Я гнал ее далёко. Исцарапал

Лицо о хвои, окровавил руки

И платье изорвал. Кричал и гнал

Ее, как зверя, вновь кричал и звал,

И страстный голос был – как звуки рога.

Он замолчал, вспоминая текст, потянулся к бутылке портвейна и отхлебнул из горлышка.

– Вы помните, что сегодня – ночь на Ивана Купала? – спросил студент.

– Да? То-то я смотрю, луна такая особенная… Так пойдемте купаться.

– У меня купальника с собой нет, – сказала я. В те годы я еще не стала завсегдатаем нудистских пляжей Утриша, и вопрос о купальнике меня не то чтобы смущал, но все же…

– Да какой может быть купальник! – возразил физик. – Ночь на дворе! Я тоже без плавок…

– Пойдемте! – сказал студент.

Мы встали и спустились к Мертвому Донцу. Когда-то, две тысячи лет тому назад, этот рукав Дона был главным руслом, и по нему из Меотиды – Азовского моря – поднимались к Танаису греческие корабли, груженные вином и оливковым маслом. Здесь купцы меняли свои товары на рабов-кочевников. Крепкие, вскормленные кобыльим молоком степняки высоко ценились на рынках Греции и Рима. Вот здесь, по этим плитам, через эти ворота, их гнали из города в порт – загорелых, крепких, пахнущих конем и потом полуобнаженных парней, закованных в железо.

С тех пор река обмелела и заилилась. Густые заросли камышей затрудняли вход. Но вода пахла свежестью, и лунная дорожка бежала по ней, разбрасывая искры. А мускулистые тела сопровождавших меня мужчин намекали на то, что не все так уж изменилось за прошедшие тысячелетия.

Мы разделись и пролезли сквозь камыши. Физик окатил меня веером брызг, я ответила ему тем же, потом нырнула и под водой поплыла прочь. Когда я вынырнула на поверхность, я увидела, что оба мужчины плывут за мною следом. Я снова нырнула и, изменив направление под водой, ринулась к другому берегу…

Это была неосознанная игра, инстинкт, закрепленный тысячами поколений предков, которые вот так же нагоняли в степи женщин – своих и чужих – и распластывали их на колючей траве. Десять веков христианства не могли заглушить зов древней языческой крови. Да и были ли они, эти десять веков? Мои слегка раскосые