Трещина - Олег Ивик

вытерся и вытащил из рюкзака трикотажный костюм и каремат. Спальник я даже вынимать не стал, так было тепло. Я оделся, опрыскал себя какой-то дрянью от комаров и достал термос и бутерброды с сыром. Чай слегка остыл, но все равно было безумно вкусно поужинать вот так, после купания. Я сидел, жевал бутерброд и смотрел на реку, по которой бежала лунная дорожка. Луна светила мне прямо в лицо. Она склонялась к горизонту и медленно желтела. В домах на той стороне гасли последние огни. Было уже давно за полночь. Я выкурил сигарету и растянулся на каремате. Надо мной шелестели листья, а за ними мерцали звезды. Они высыпались горстями вслед за уходящей луной. Что-то зашуршало в траве. Я зажег фонарик – это был ежик, совсем еще юный. Он понюхал меня, и я сказал ему: «Привет!» Он не испугался, шумно засопел и зашуршал дальше по своим делам. А я уснул, и мне снилось, что я плыву под водой по прозрачному морю и дышу без всякого акваланга. Сначала я этому удивился, а потом стал принимать как должное. Я искал на дне что-то очень важное, нашел и почувствовал себя счастливым. С этим чувством я и проснулся. Вот только никак не мог вспомнить, что именно я нашел.

Проснулся я не сам – меня разбудила корова. Если бы не это вредное рогатое существо, я бы, может, еще долго смотрел свой дивный сон и радовался находке, чем бы она ни была. Но я услышал мычание над самым ухом и, открыв глаза, увидел, что корова стоит возле моего рюкзака и жует клапан. А ее подруги сгрудились вокруг и, возможно, собираются к ней присоединиться. Я вскочил как ужаленный, выхватил из-под каремата ледоруб и стал размахивать им и орать. Ледоруб я еще с ночи положил так, чтобы он был под рукой, – всякое ведь бывает. Коровы ледоруба не испугались, но связываться не стали и вяло пошли прочь, истоптав край моего каремата.

Утром вода в реке оказалась не такой чистой, а пейзаж не таким живописным, как мне виделось ночью. Но это уже не имело значения. Ночь была прекрасна, теперь она закончилась, и река Ея, со всеми ее водами и пейзажами, закончилась для меня вместе с ней. А сейчас меня ждали день и близкие горы. Я кое-как умылся и доел последний бутерброд. Солнце уже встало, лягушек сменили птицы, и гомон стоял невероятный. Я нашел несколько кустиков водяной мяты, три из них сорвал, чтобы добавлять в чай, и сунул их в сетчатый карман рюкзака. Мир вокруг наполнился упоительным запахом. Этот запах сопровождал меня весь день, пока кустики слегка не подсохли. Но и потом легкий аромат мяты чувствовался в моей палатке, пока я в одночасье не лишился и палатки, и рюкзака. Но об этом – позже. А пока что я вышел на трассу, овеянный запахом мяты, и пошел в сторону М-4, навстречу солнцу.

Ирина

Женька упомянул Купальские ночи. Он больше не вернется к этой теме, а ведь он страстно любил ночи на Ивана Купала – однажды мы проговорили об этом чуть не целый вечер. Женька вообще любил все дикое, сказочное, потаенное… Луну и полнолуние, костры и факелы, фонарики в темных зарослях, ночные купания, картину Врубеля «Пан»… Сам он был пропитан высокогорным солнцем. Его стихиями были простор, свет и ветер, но нельзя сказать, чтобы он их любил, – они были его повседневностью. А ко всему, что связано с ночью – влажной травянистой ночью, полной лунных теней и шелестов, – у него было особое, какое-то романтическое отношение. О своих самых ярких ночах он иногда рассказывал.

Он странно обращался с воспоминаниями. Он жил здесь и сейчас, одним сегодняшним днем (или одной сегодняшней ночью), но свои лучшие воспоминания хранил. Случайное, мелкое, скучное не задерживалось в его памяти. Наверное, он, как и все люди, оформлял какие-то документы, ходил в поликлинику и в Сбербанк, оплачивал коммуналку, мыл посуду, с кем-то ссорился и мирился… Но у большинства людей жизнь из этого и состоит, и они с удовольствием рассказывают, как они ходили к врачу и как им нахамили в домоуправлении… Ложась спать, они вспоминают эти жалкие события дня, и им снятся плохие сны… Женька попросту не помнил о таких вещах, они проходили мимо него. Зато он хранил в памяти картины лучших виденных им восходов и закатов – за многие годы – и рассказывал о них так, как люди рассказывают о театральных спектаклях. Он с восторгом описывал куст вьющихся роз, встреченный им в Евпатории пятнадцать лет тому назад… Этот куст был для него так же значим, как коралловые рифы и затонувшие корабли, на которые он нырял с аквалангом в Красном море. Он воспринимал жизнь как непрерывную череду приключений в великолепных декорациях. Он ценил свои лучшие воспоминания, и для него прошлое состояло именно из них.

Одним из таких воспоминаний была его первая ночь на Ивана Купала – Женьке тогда исполнилось восемь лет… Их было человек десять взрослых и примерно столько же детей – большая компания москвичей, выбравшихся в лес и поставивших палатки на берегу небольшой равнинной речки.

…Мальчик шел по ночному лесу, сжимая в руках маленький лук и две стрелы, и ему было страшно. Он только что расстался с товарищами – все вместе они перешли по бревну заросший камышами ерик, и здесь их пути разделились – каждому предстояло идти в одиночку. Сзади едва доносилось трехголосое женское пение – это пели русалки. Мальчик был достаточно большим, чтобы понимать: три фигурки в мокрых белых рубахах, танцевавшие на мелководье под луной и манившие к себе путников, – это кто-то из своих, и он даже догадывался кто. Это было таинственно и красиво, но это игра… То, что происходило дальше, игрой не являлось: он действительно шел один по едва заметной в темноте тропинке, а вокруг шумел кронами настоящий ночной лес. Мало ли какое чудовище может здесь водиться. В Бабу-ягу и Змея Горыныча он, конечно, уже не верил, но все-таки… А еще бывают разбойники и страшные лесные звери. И уж точно бывают привидения и ожившие покойники – он так много про них читал, не может быть, чтобы все оказалось враньем.

Но возвращаться обратно было стыдно. Кроме того, это было так интересно – идти одному, без взрослых; бояться было еще интереснее. Мальчик знал, что где-то в лесной чаще спрятано яйцо, а в нем – игла, на конце которой таится смерть Змея Горыныча. Змея надо было истребить по двум причинам: во-первых, он воровал и заточал в подземелье девушек, а во-вторых, охранял подступы к цветущему папоротнику, под которым зарыт в землю волшебный клад. Взрослые предупредили, что яйцо светится и найти его в темноте будет нетрудно. Тот, кто это сделает, должен засвистеть в волшебную дудочку и собрать всех остальных участников похода.

Мальчик шел озираясь. Что-то шелестело в чаще, там слышались тихие шаги, трещали ветки. Может, это кто-то из своих. А может, что-то страшное, чему нет имени, что таится в глубине темных чердаков и подвалов, что прячется в ночных зарослях и безмолвно выходит на тропу, чтобы заколдовать, убить, утащить в свое логово… Снова затрещали ветви, и впереди на тропе появилась фигура, закутанная в белое. Мальчик едва не вскрикнул, но удержался, потому что всем им было строго велено не произносить ни слова и не издавать ни звука, пока волшебное яйцо не будет найдено. Он догадывался, что таинственная фигура – это кто-то из взрослых, закутавшийся в простыню. А вдруг нет? Он замер в ужасе, потом вспомнил, что у него есть с собой оружие, поднял лук и натянул тетиву. Фигура бросилась обратно в заросли, но стрела настигла ее. Привидение тихо выругалось и исчезло. Только тут мальчик вспомнил, что стрелять было велено не раньше, чем они найдут светящееся яйцо. Ну да ладно…

Победа над привидением придала ему сил, и он смело пошел вперед по тропинке. Вдруг слева послышались