Трещина - Олег Ивик

тоннеле, через который всем нам, говорят, суждено пронестись навстречу неведомому? О дорогом гостиничном номере, о крашеной блондинке или о кораблике, который он когда-то пускал, бегая босиком по берегу ручья? Да нет, он давно забыл про этот кораблик. А сам кораблик, сделанный из старой газеты, застрял в камышах (или в канализационной решетке) лет сорок пять тому назад и превратился в липкую слизь на илистом дне. А ведь этот кораблик – лучшее, что у него было.

Мне стало как-то не по себе оттого, что я так думаю про человека, который меня бесплатно везет, да еще и накормил. Как будто я что-то плохое про него думал. Ну в общем-то да, конечно, я к нему свысока относился, хотя и не показывал этого. И то, что я его жалел, это тоже было нехорошо. Но с другой стороны, мне искренне было его жалко, и я бы охотно для него что-то сделал. Ну, например, взял его с собой в горы. Для него это было бы приключением. И может, что-то бы в нем проснулось и оттаяло и тень бумажного кораблика мелькнула бы за поворотом ручья… Я сказал:

– А хотите как-нибудь в горы пойти? По-настоящему, в связке. Через альпийские луга, скалы и ледники. Есть маршруты, где особая подготовка не нужна, я вас всему за один день научу. А потом будет много впечатлений, а адреналина – еще больше. Это достаточно безопасно… Вы ведь хотели когда-то…

Он посмотрел на меня как-то не по-доброму и сказал:

– А если я соглашусь?

– Я серьезно. Можно маршрут подобрать дня на три-четыре, если у вас со временем плохо. Это ничего не будет стоить, только еды купим вскладчину. Снарягу я для вас найду… Ну вы ж меня подвезли, и вообще… Хотите, запишите мой телефон.

– Я твой телефон и так уже знаю, – сказал он, и было неясно, шутит он или нет. Он вдруг стал совсем мрачным, и я понял, что ни в какие горы он, конечно, со мной не пойдет. И что ему очень хочется, но он сам себе в этом не признаётся. У него семья, да и на работе не одобрят, и вообще это как-то странно – вдруг ни с того ни с сего переться в горы с каким-то малознакомым, политически неблагонадежным шалопаем. Для него это было как если бы я его позвал на Луну полететь на воздушном шаре – совершенно нереальной авантюрой.

А потом я подумал – с чего я взял, что моя жизнь и мои радости ярче, чем его? Он ведь тоже считает, что живет хорошо и что я псих и неудачник. И еще неизвестно, кто из нас прав. Но чем дольше я смотрел на него, тем грустнее мне за него становилось. И ему, кажется, тоже.

Дальше мы снова ехали молча. Трасса пересекла Дон – древние греки считали его границей между Европой и Азией, так что теперь, с их точки зрения, мы ехали уже по Азии. Я хотел сказать об этом, но не сказал… Впрочем, наша Азия не слишком отличалась от нашей Европы.

За окнами пылал невероятной красоты закат – солнце садилось немного позади нас, но все небо было оранжевым, чуть не со всех сторон. Мы плыли сквозь золотистый, светящийся полусумрак, и от этого становилось тихо и совсем грустно. А потом стало темно. Но персиковая полоса еще долго теплилась где-то сбоку, пока сумерки ее не съели.

На повороте возле Кисляковской ярко и тоскливо горели фонари. Андрей Петрович остановил машину, мы вышли, и я забрал рюкзак из багажника.

– Куда ж ты теперь денешься? – спросил Андрей Петрович.

– Может, кто-нибудь подберет. А если что – переночую на берегу Еи. Искупаюсь и буду спать на каремате. А вам спасибо! Удачно вам добраться и хорошо отдохнуть!

– И тебе того же, – усмехнулся он. – Но ты все-таки ненормальный.

Он протянул мне руку, и я ее пожал. Потом он сел в свой «лексус», сильно хлопнул дверью, и я остался один на трассе.

Стихи Женьки Арбалета

О сурке

На перекрестке трех дорог,

Где жизнь и время – наизнанку,

Который год стоит сурок

И ждет шарманщика с шарманкой.

Бредут колодники в острог,

Идут купцы, солдаты, мимы:

«Привет, сурок! Пойдем, сурок!» –

А он молчит и смотрит мимо,

Туда, где вздыбился восход

Над сонной просекой лесною.

Там показался пешеход

С какой-то ношей за спиною.

О, будь он молод или стар,

Хорош ли, плох – не этом дело.

О, только был бы савояр!

О, только бы шарманка пела!

…Закинув за спину футляр,

По тракту, чей конец неведом,

Бредет усталый савояр,

Сурок послушный мчится следом.

Тоска бессрочного пути,

Ночевки под чужою крышей…

Сурок не то бы мог снести,

Но что же музыки не слышно?

…Пока угрюмый савояр

Сидит в трактире до рассвета,

Сурок засунет нос в футляр –

А там тряпье… Или монеты…

…На перекрестке трех дорог,

Где жизнь и время – наизнанку,

Который век стоит сурок

И ждет шарманщика с шарманкой.

Женька Арбалет

Я постоял немного на обочине. Мимо промчалось несколько машин, но тормозить их мне почему-то не хотелось. Да и не остановятся они среди ночи… Я знал, что в той стороне, куда свернул Андрей Петрович, судя по карте, была небольшая речка Ея, и пожалел, что не проехал с ним эти несколько километров. А впрочем, стоило пройтись пешком после целого дня в машине. Я надел рюкзак, свернул с М-4 на боковую трассу и пошел вперед в унылом свете фонарей. Машин здесь было мало. Вокруг темнели сжатые поля, а далеко впереди, справа, маячило несколько огоньков – наверное, хутор или ферма. Пахло дымом, травой и коровами. Потом фонари закончились, и по обе стороны трассы выросли жиденькие стены деревьев. С хутора послышалась музыка, перекличка женских голосов. Я подумал, что здесь меня, наверное, пустили бы переночевать в каком-нибудь флигеле или на сеновале. Но тут луна вышла из-за облака, и все вокруг стало прозрачным и теплым. Я поднял голову: луна была почти полной, а небо – почти чистым. Кое-где, пробиваясь сквозь лунное сияние, мерцали редкие звезды. Ветер донес запах воды, а впереди, далеко-далеко, слышалось курлыканье лягушек. Я сразу оставил мысль о сеновале. Вдали наметились какие-то едва освещенные домики. Скоро показалась дамба, по обе ее стороны вода чернела в обрамлении камышей. Я спустился вниз под оглушительное пение лягушек и нашел пару деревьев, стоящих чуть в стороне от дороги и от жилья. Я скинул рюкзак, разделся догола и продрался сквозь камыши. На фоне черной воды таинственно светились зонтики сусака, каждый – из множества розоватых цветков, которые в лунном свете казались молочно-белыми. Дно было илистым, а вода – почти неподвижной, но какой-то приятной на ощупь. Она чуть-чуть пахла тиной и коровами, а еще – травами и цветами Купальской ночи. Так и казалось, что сейчас из-за поворота выбегут обнаженные девушки и станут плескаться и пускать по воде венки с зажженными свечками, а потом со смехом разбегутся по лугу… Я участвовал в играх на Ивана Купала, и не раз… Но сейчас я был почти рад, что вокруг никого нет, кроме лягушек. Мне было как-то тихо, спокойно и чуть-чуть грустно после встречи с Андреем Петровичем. Впрочем, я его уже почти забыл, потому что день остался позади, а ночь принадлежала новому витку жизни.

Я побултыхался в черной воде, а потом лег и поплавал немного на спине, глядя на луну и звезды. Вода холодила затылок и затекала в уши, и я вдруг почувствовал, что страшно хочу есть. Я снова продрался сквозь кушири,