Трещина - Олег Ивик

Кафе действительно было неплохим для придорожного заведения – чистым и прохладным. Мы взяли по чашке кофе, салаты, какие-то булочки и жареную рыбу с пюре. Я хотел расплатиться за себя, но Андрей Петрович властно сказал кассирше, что платит за двоих. Я пытался возразить, но кассирша не обратила на меня никакого внимания, и Андрей Петрович заплатил за обоих. Мне было неловко, особенно после того как мы с ним поспорили. Собственно, я не спорил, говорил в основном он, но все равно у меня было дурацкое ощущение, что я нахамил человеку, который меня везет. Но отказываться от обеда, который уже стоял на столе, было глупо. Мой рюкзак лежал в его «лексусе»… И мы уже проехали вместе километров пятьсот… Теперь было смешно становиться в позу… Короче, мы пообедали, я сказал: «Спасибо!» – и мы вернулись в машину.

Вдоль трассы потянулись красивые сосновые леса. Мы ехали молча. Андрей Петрович сделал музыку громче, показав тем самым, что не расположен беседовать. Меня это порадовало, потому что в воздухе витало какое-то напряжение. И тут зазвучала «Лестница в Небо»… Я когда эту вещь слушаю, мне все остальное кажется настолько мелким, что просто вообще не из-за чего переживать. И когда Роберт Плант дошел до завершающего «And she’s buying a stairway to Heaven» – напряжение спало, и мир снова стал прекрасен.

Растаманские стихи Женьки Арбалета

Если бы Женька Арбалет был Богом

Если бы я был Богом[3],

    я б помирился с чертом.

Типа, не по-пацански

    нам друг на друга гнать.

В мире хватает хавки,

    в Расте – хватает травки.

Что нам делить с тобою,

    мать твою перемать?!

Черт бы сказал: обидно!

    У тебя вот есть «Джа Дивижн»[4].

Раста с тобой и Кайя[5],

    да и в раю – ништяк!

А мне и вписаться[6] негде…

    Чужой на земле и в небе!

Мне и в аду не рады,

    мать их так-перетак!

Я бы сказал: хвостатый!

    Ты же врубной[7], в натуре!

Ты же чувак олдовый![8]

    Что тебе ад и рай!

Гони измены[9], и баста!

    Ты приходи к нам в Расту!

Будем с тобою вместе

    бороться за лигалайз![10]

…Я бы достал кораблик[11],

    мы б косяки забили,

Мы бы позвали Будду,

    Кришна пришел бы сам.

Флейту бы вынул Будда,

    а черт, засмущавшись, – бубен.

Лучшую в мире сейшн

    дали б мы небесам…

…Был бы я – Иегова,

    мудрый чувак олдовый…

Женька Арбалет

Спидометр показывал 140 километров в час. Андрей Петрович молча вел машину. Я хотел спросить, не оштрафуют ли его за такую скорость, но не спросил. Я смотрел на него, на его мощную фигуру в дорогой рубашке, на то, как уверенно, по-хозяйски он держит руль, закуривает, поворачивает голову, улыбается… Он каждый раз все это делал одинаково, как будто движения, жесты, мимика были раз и навсегда запрограммированы. Я не представлял себе, чтобы он мог вдруг скорчить забавную гримасу, или покатиться по траве, или подпрыгнуть, или сесть на землю, обхватив колени руками… Зато мне было легко представить, как он приедет в свой Крым, как грузновато выйдет из машины, как обнимет жену и потреплет по голове дочку… Как сядет за стол, как привычным жестом нальет коньяка, как закурит на веранде, пока жена будет рассказывать ему свои маленькие новости. Как будет на следующий день лежать на пляже, закинув руки за голову, выставив мощный волосатый живот и глядя вокруг со спокойным сознанием, что этот мир принадлежит ему… И так будет изо дня в день, из года в год – одни и те же жесты, одни и те же радости. Коньяк и шашлык. Секс и баня. Телевизор (точнее, дорогая плазма). Лежак на дорогом пляже. Повышение по службе. «Лексус» сменится «лендровером». Любовница-блондинка (крашеная) – любовницей-шатенкой. Дочка поступит в хороший вуз. Сын от первого брака женится, и свадьба станет годообразующим событием для всех причастных. На загородном участке вырастет двухэтажный особняк. А может, этот особняк уже есть. Я вполне мог представить, какой там камин и какие голубые елки торчат у входа… А еще – работа. Кабинет, большой стол, портрет над ним… А вокруг – люди, такие же, как он сам. В одинаковых форменных костюмах, с одинаковыми жестами и мимикой, с одинаковыми стрижеными затылками, одинаковыми желаниями и особняками.

Он казался мне похожим на покренившееся дерево – мощное, покрытое растрескавшейся корой; оно еще зеленеет, но уже не растет и не гнется. Оно не закачается под ветром, не вытянет свежие побеги навстречу небу и солнцу. Оно лишь будет каждый год натужно выдавливать из себя пучки однообразной листвы на заскорузлых ветках…

А ведь когда-то и он пускал бумажные кораблики в ручье – бегал босиком по теплой воде и был абсолютно счастлив. Брызги летели во все стороны, и в каждой сверкало солнце. Его короткие волосенки пахли детским мылом и летом. Он строил башню из мокрого песка. Залезал на чердак и дрожал от страха, потому что там обитало привидение. Изо всех сил тянулся на цыпочках, чтобы повесить любимый стеклянный шарик на новогоднюю елку. Впервые увидел снежинку под увеличительным стеклом и ошалел от восторга. Читал Джека Лондона и мечтал о коралловых островах, о бурях и рифах, о том, чтобы мчаться на собачьей упряжке по заснеженной равнине под переливами северного сияния. В его крови играла радость жизни, но он знал, что главное – впереди, и от этого ожидания жизнь была еще острее. Но впереди ничего не оказалось, кроме крашеных блондинок, коньяка и казенного лежака на казенном пляже. И все его чувства скукожились, стали однообразными, как и его жесты. Оттенки увяли. Исчезла непредсказуемость. Неожиданными стали лишь неприятности – а все свои радости он теперь заказывает заранее и оплачивает по твердому тарифу.

Он гнал машину, он торопился. Он спешил к тем скудным радостям, на которые я не польстился бы и даром. Он так хотел в гостиничный номер, который уже ждал его, к бутылке коньяка, которая уже была куплена женой, к лежаку, который уже стоял на чисто подметенном песке… А я даже не знал, где буду ночевать сегодня. Мир открывался передо мною тысячами дорог и возможностей, и каждая таила приключение. Я полулежал, расслабившись, на удобном сиденье, под кондиционером (дневной подарок судьбы) и ждал, что же судьба подарит мне сегодня ночью… А этот человек устало гнал дорогую машину к дорогому пансионату. Он за все это платил сам и платил немало. И путь его был предопределен на много дней – если, конечно, он не замечтается о своей крашеной блондинке и успеет вовремя нажать на тормоза, когда идущий впереди рефрижератор неожиданно затормозит перед искореженной грудой того, что недавно было еще одним автомобилем и еще одним человеком… Но он успеет. Такие всегда успевают вовремя нажать на все что надо…

Он так трогательно гордился собой, так покровительственно и свысока на меня смотрел, что я расчувствовался. Я почему-то представил, как он лежит без сна в своем дорогом гостиничном номере. О чем он думает в часы бессонницы? Ворочается, наверное, с боку на бок, сопит и потеет, а сна все нет. И мысли вертятся вокруг работы, и грядущего ремонта, и каких-то проблем с женой и дочкой… Он так спешит в свой Крым, а ведь ни фига ему там хорошего не светит. А он тоже хочет радости и на что-то еще надеется… А потом инфаркт… Или все-таки не успеет вовремя нажать на тормоз… О чем он будет вспоминать в том