четырех тысяч метров, а за ней лежит Грузия.
Мы прошли еще немного вдоль реки и стали подниматься по склону, продираясь сквозь высокую, в пояс, траву. Под деревьями, в небольшой ложбине, горел костер. На едва намеченных уступах, среди валунов и сосен, стояли палатки. Вокруг тут же началась обычная суета: нас пытались сразу накормить, напоить, расспросить, что-то нам рассказать, успокоить раскричавшегося Кирилла, указать места для палаток… Где-то заплакал младенец, зашикала женщина, сонный детский голос позвал маму… Настя побежала к костру переодевать Кирилла, Влад стал рыться в рюкзаках в поисках чистого подгузника… Я почувствовал себя лишним посреди этого детского сада, быстро попрощался со всеми и свалил, пока они не успели меня задержать.
Я помнил, что где-то здесь есть небольшой деревянный мост через реку, и довольно скоро нашел его. За мостиком простирался влажный луг, а за ним в тумане угадывалась узкая рощица. Я зашел в нее, и грохот реки сразу почти угас, от него осталось только легкое цверенчание, вроде пения цикад. Меня и раньше это удивляло, потому что река была совсем рядом, метрах в пятидесяти, и она грохотала на перекатах как бешеная. Но эта роща гасила все звуки, а еще она гасила суету и усталость – я это помнил по прошлому разу. Под деревьями бежал небольшой ручей – узкий, не шире полутора метров, с обрывистыми берегами и каменистым дном. Кусты и травы окунали в него свои ветки и листья, а вода всегда была прозрачной, потому что исток этого ручья находился здесь же, в роще. И даже после сильных дождей, когда ледниковая вода Кичкинекола пополнялась сбегавшими с гор потоками и приобретала коричневатый цвет, ручей, выбивавшийся из-под каменной гряды, оставался идеально чистым.
Сейчас все это было окутано темнотой и туманом, и я почти на ощупь поставил палатку под какой-то березой, на месте, которое показалось мне достаточно пологим и не слишком сырым. Я устал, был сыт, и мне не хотелось затеваться с костром. Я зажег примус и вскипятил себе кружку чая с мятой. Еще утром эта мята росла на берегах Еи, а казалось, что с тех пор неделя прошла, не меньше… Я пил чай, глядя на полупрозрачные, изогнутые стволы берез, едва выступавшие из серого сумрака. Их нижние ветки беззвучно плескались в черном ручье, и туман сгущался у их корней. Мир был бесплотным, влажным, дымчатым, он был похож на сон наяву… А потом я забрался в спальник и уснул по-настоящему. Мне снилась степь, и по ней бродили львы, с которыми я находился в сложных взаимоотношениях. Временами я просыпался, потому что под боком у меня торчал острый камень, и вспоминал, что львы уже снились кому-то из моих хороших знакомых и поэтому сон мой очень значим и связывает меня с кем-то любимым. Но с кем именно, я не мог вспомнить.
Про старика Сантьяго я вспомнил только под утро – соловьи и прочие пернатые окончательно разбудили меня часа в четыре. Они пели так, что заглушали собой и ручей, и реку. Было уже почти светло, и туман сгинул, но мир оставался чуть призрачным, серебристым, сиреневатым. Я вылез из палатки и увидел чистейшее небо, и покрытые лесом высоченные горные склоны по обе стороны реки, и Кичкинекольскую подкову с ее скальными вершинами, ледниками и снежниками. Все вокруг было невероятно огромным и величественным. Но стоило опустить голову, и величие исчезало, уступая место какому-то среднерусскому уюту. Я видел маленькие кривые березы, склонившиеся над ручьем, и лужайку, на которой росли цветы всех расцветок и фасонов, и деревянный мостик вдали. Влажная трава серебрилась от росы, и на ней извивался и таял последний клочок тумана. Розовые соцветия иван-чая качались над моей головой, а под ногами желтело море неведомых мне цветов, и какие-то синие ромашки волнами рассыпались по траве, и цветущий чабрец, смятый моими ботинками, пахнул так, что голова кружилась. Вокруг лежали валуны, от маленьких до здоровенных, размером с грузовик, и на сером фоне одного из них старательно алел случайный цветок шиповника. Ручей журчал, и вода в нем была такой чистой, что ее почти не было видно. Только желтоватые камни на дне слегка расплывались и дрожали, и это доказывало, что вода есть и что она течет быстро и весело. Я разделся, тихо матерясь от холода, и плюхнулся на это каменистое ложе. Вода ошпарила меня, я выскочил, и мне сразу стало жарко. Кожа горела, и внутри живота, в районе солнечного сплетения, спиралями двигались волны тепла. Я растерся полотенцем, оделся и собрал немного хвороста. Он был сыроватым, но разгорелся легко. Я вскипятил чай, сделал бутерброды с салом, слегка поджарил их на огне и нарезал помидоры. Я завтракал под оглушительное пение соловьев. Березовые дрова потрескивали и пахли лучше любых ароматических палочек. А еще у меня оставались персики, которые надо было спасать, пока они не пропали, и я спас пять штук.
Я не хотел сворачивать влажную палатку и решил дождаться, пока солнце выйдет из-за гор. Мне было нечего делать, и я отправился гулять по роще. Нашел несколько белых грибов, снова раздул костер и пожарил их, нанизав на палочки с ломтями сала. Это было так вкусно, что я все съел, хотя и не был голодным.
А потом солнце залило мою лужайку, и она сразу высохла, и запах горячих трав и цветов потек к небу. Я просушил палатку, упаковал рюкзак, полюбовался, как белеют на солнце ледники и снежники Кичкинекола, перешел мостик и неспешно двинулся обратно, вниз по течению. Еще один мостик, вчерашняя развилка – и вот я уже шел по грунтовке, ведущей вверх по ущелью Мырды. Сама Мырды грохотала внизу, под обрывом. А вдоль дороги потянулись валуны с бесчисленными табличками. Фамилии, даты жизни… Погиб при восхождении на Далар в таком-то году… Погиб от удара молнии на вершине Чат-Баши… Погиб в трещине ледника Мырды… Это было что-то вроде аллеи памяти для всех, чья жизнь оборвалась в окрестностях Узункола… На некоторых табличках были фотографии, с них смотрели энергичные, умные, открытые лица. Конечно, для такого дела подбирают самые удачные снимки. Но с другой стороны, зайдите на любое кладбище – там родичи тоже выбирают не худшую из фотографий, и все-таки какие унылые рожи смотрят на нас с большинства памятников – надменные, тупые, безжизненные… Здесь было иначе… Я шел, разглядывал те валуны, где еще не было табличек, и думал: «Может, это место для меня? А что, я не против…»
Потом ущелье сменилось долиной, а лес ушел на склоны. Грунтовка закончилась, валуны с табличками тоже закончились. Я шагал по тропе, ведущей вверх, вдоль реки. Река здесь была тихой, прямо-таки равнинной, она разливалась по долине и тихо журчала. Кое-где она вытесняла тропу на крутой склон, усеянный огромными валунами. По таким валунам даже я бы, наверное, не всюду взобрался без снаряжения, и по ним были проложены деревянные лесенки. На склоне горы стоял кош – длинный старый сарай с навесом. Он был весь утыкан какими-то полуистлевшими полочками, кастрюльками, тряпками, ковриками, веревками, железками, конской сбруей… Вдоль наружной стены стояло несколько лавок, устланных овечьими шкурами, и пара столов, а точнее – здоровенных чурбанов, на которых лежали покрытые клеенкой куски фанеры. Все это было довольно грязным и очень живописным. В загоне паслись лошади, оседланный конь был привязан у входа. Вокруг витал запах жареного теста… Я бывал в этом коше и знал его хозяина – он и сейчас сидел у входа, толстый улыбчивый карачаевец, с неизменной сигаретой. Он всегда так сидел – я ни разу не видел его на ногах и без сигареты. Я поздоровался и сел на лавку.
– Давно тебя не было, – сказал хозяин. – Куда идешь?
– На ледник Мырды, потом на перевал Ак-Тюбе и, через Гвандру, в Глобус.
– Далеко собрался. Покушать надо, хорошо покушать. Есть хычины с сыром, есть с картошкой, айран
