с короткими, аккуратно подстриженными бачками. Увидев Германа, который довольно бесцеремонно застыл у забора, он не удивился и кивнул на экран, словно приглашая продолжить неоконченный разговор:
– Вот ведь как, а…
За происходящим на экране он наблюдал спокойно, взглядом человека, многое повидавшего и уже не способного удивляться никаким потрясениям. Лицо его, как показалось Герману, выражало сдержанное одобрение.
– Нас давно перестали считать за людей. Там, в столицах, – мужик мотнул головой куда-то, не отрывая глаз от телевизора. – Нас давно не считают за людей. По-своему они правы, конечно… Мы давно перестали одеваться как люди, перестали как люди разговаривать, мы смотрим жвачку, уткнувшись глазами в ящик… Мы совсем одичали. С нами стыдно здороваться за руку. Одного они только не учли: автомат держать в руках мы еще не разучились. Как думаешь, а?
– Да, наверно, не разучились… – рассеянно пробормотал Герман.
– Говорят, это не только в Турске началось, – мужик постучал ногтем по стоящему рядом приемнику. – Просто скрывают. За все надо платить – неужели они этого не понимали? За все надо платить. Шутка ли: столько лет брали и брали себе из кубышки, думали – вечная она, не кончится… Ну, теперь затянут пояса.
Герман не ответил и побрел дальше. Он натыкался на изгороди и забредал в тупики, а один раз по ошибке даже зашел в чужой двор, спутав распахнутые ворота с продолжением улицы. В голове всё вертелось нерешенное уравнение…
В другом месте он увидел девочку лет четырех-пяти, которая одиноко, без всякого надзора, играла в развалинах песочницы. Герман присел на бортик и внимательно наблюдал за ее игрой: девочка готовила угощение кукле, довольно безобразной, тряпичной, но странное дело – с такими же точно черными косичками, как у ее хозяйки. Угощение заключалось в песке, который накладывался лопаткой в крошечные пластмассовые тарелки. Девочка пыталась познакомить Германа с куклой. «Аленка! Аленка!» – говорила она, для наглядности поднимая куклу вверх и снова усаживая ее под бортик (кукла не могла сидеть самостоятельно). «Вот, дерзы» – сказала она и протянула ему лопатку, приглашая участвовать в угощении. Герман повиновался и тоже стал накладывать в тарелки песок, но, очевидно, делал что-то не так, ибо девочка вдруг строго посмотрела на него, отняла лопатку и больше не обращала на него внимания.
«Надо же, – подумал он, вставая. – В Чекалине есть дети». «Что это я? Ах да, родители…»
Сам не зная как, он забрел в глухое незнакомое место в нижней части Чекалина, недалеко от заповедника. Между домами зиял небольшой, поросший лопухами пустырь, с видом на Десницу и поля заречья. Со стороны берега он был обнесен невысоким каменным парапетом, защищающим улицу от весенних разливов. Здесь Герман остановился, чтобы проверить сигнал, но тут, наконец, сам собою прорвался звонок отца…
7
Телефон заговорил голосом матери, неожиданно бодрым и немного запыхавшимся.
– Фух! Только приехали! Представь себе, четыре часа в пробке простояли! – защебетала она суматошно. – На даче мы, на даче, не переживай!
Герман буквально почувствовал, как сквозь трубку его обдает милым, с детства знакомым запахом ее помады и духов. И сразу все оттаяло внутри, и мир, только что плывший у него под ногами, снова обрел устойчивость.
Продолжая сыпать словами, мать рассказала, как они – с приключениями – добирались до дачи. Позади слышался шелест пакетов и будничные, приглушенные замечания отца. Герман почти не слушал – вернее, не слушал слов, только голос матери и эти домашние, успокоительные звуки рядом с нею. Сердце его сжалось от нежности. О великие хитрецы и обманщики! Ведь они сами сходили с ума от переживаний, но специально разыгрывали этот маленький спектакль – только для того, чтобы успокоить его…
– Ну, даю, даю трубку! – весело пропела мать. – А то тут коробки, баулы – ужас…
Что-то стукнуло, прозвучал набегающий шепоток, и в трубке возник теплый, немного усталый голос отца.
– Привет, сынок… – заговорил он в своей обычной медлительной манере, не без труда подбирая слова. – За нас не беспокойся – мы еще засветло вырвались, до стрельбы… Как раз на дачу собирались… Ничего, постреляют и перестанут, нам с мамой не впервой…
Отец намекал на известный – и уже отчасти обратившийся в легенду – эпизод семейной истории: в начале октября 1993-го, то есть сразу после свадьбы, они с матерью отправились в Москву, решив отметить начало супружеской жизни прогулкой по столичным музеям, но не потрудившись заглянуть в газеты (непомерно болтливый, лающий лозунгами телевизор в те дни их мало интересовал). Отец даже побывал возле Дома Советов, за несколько часов до штурма, пока уснувшая жена была коварно оставлена им в гостинице.
Вкратце повторив сказанное матерью, с некоторыми любопытными и пугающими подробностями (перед глазами Германа возникла ночная трасса и группа вооруженных людей в камуфляже, бредущих в свете фар у обочины), отец вдруг замялся, как бы выбирая подходящую точку опоры.
– Слушай, Гера… Тут к нам на днях заходили из одного… хм-м… учреждения… На три буквы, да… Да, те самые… Говорили, что ты укрывал у себя одного из этих… молодых людей. Какого-то очень важного… То есть, они так не сказали, но я по тону понял, что – важного… Говорили, что не смогли до тебя дозвониться… Тебе вроде как ничего не грозит – просто вызвали на допрос… То есть на беседу, так они выразились. Ты, кажется, говорил, что скоро вернешься, верно?.. Хм… Так вот, я думаю, лучше тебе не спешить и пересидеть где-нибудь в ближайшее время. Пару месяцев, может быть, больше… Как насчет дяди Сергея? У него ведь дача под Свердловском – она сейчас пустая стоит. Ты там бывал в детстве, помнишь, наверно… – (у Германа смутно мелькнуло: старый сосновый бор, облитый солнцем, деревянный домик на отшибе, какая-то ржавая цистерна, пруды…) – Может, там пока переждешь? Квартиру твою, как все уляжется, мы можем сдать, а деньги тебе помесячно высылать, так что сильно нуждаться не будешь. По крайней мере, первое время…
Отец надолго замолчал, словно окончательно растерял все подходящие слова: длинные монологи, за исключением лекций, вообще давались ему с трудом. Герман молчал тоже – вроде и хотелось говорить, но он не знал, что. Наконец, после длинной череды неопределенных шумов, обозначающих присутствие – сопения, хмыканья и возни, – отец заговорил снова, но уже другим, немного дрогнувшим голосом.
– Знаешь, Гера, мы тут с мамой подумали… Это было большой ошибкой с нашей стороны, завести одного тебя. Как было бы хорошо, если бы сейчас в этом доме был кто-нибудь третий!.. – голос дрогнул сильнее, чем обычно допускалось в разговорах с сыном, но тотчас одумался
