class="p1">Изображение больше не дергалось, зато теперь куда-то девался звук, включая уже привычные шипение и скрежет. Бобышев вскочил с дивана и покрутил ручку громкости, но она и так была повернута до отказа. Дикторша, впрочем, скоро пропала и по экрану побежали кадры из охваченного столкновениями Турска.
Тут необходимо дать маленькое разъяснение. Дело в том, что трансляция «Лебединого озера», которая так взбудоражила команду, вовсе не была причудой турских или московских телевизионщиков. В самом начале тех кровавых событий, которые охватили столицу края и некоторые ее окрестности, турский телецентр был занят силами экстремистов. Об этих силах мы уже бегло рассказывали в первой части, и здесь недосуг останавливаться на них подробнее. Скажем лишь, что силы эти были представлены рядом местных анархистских и коммунистических группировок, которые давно в глубочайшей тайне готовили большое восстание на юге страны. Из телецентра лидеры восставших хотели обратиться с воззванием к народу, но сделать этого не успели: совсем скоро красных оттуда выбил подоспевший спецназ. Однако перед тем как покинуть здание, кто-то из экстремистов, видимо, большой шутник, по собственному почину запустил в эфир «Лебединое озеро». Этого оказалось достаточно, чтобы напугать и приковать к экрану тысячи семей в радиусе трехсот километров.
В последнюю минуту в дверях появился Герман, только что вернувшийся от Маши. Он еще ничего не знал, но сразу обо всем догадался, увидев смятение на лицах и кадры из Турска, мелькавшие на экране. Во время эфира он один сохранял спокойствие и был даже как-то отрешенно-невозмутим, словно давно уже предполагал увидеть нечто подобное. Садиться он не стал и до конца простоял в дверях, прислонившись плечом к косяку.
Кадры сменяли друг друга хаотично, без какого-либо хронологического порядка – весь репортаж, очевидно, смонтировали впопыхах. Некоторые из них были сняты еще ночью, другие же днем или на рассвете. Первой на экране возникла ночная безлюдная площадь: громадное здание Центрального универмага, окутанное дымом пожаров, пулеметчик на крыше и полдюжины красных флагов, закрепленных на ее карнизе – вероятно, по числу партий, принимавших участие в мятеже. Затем сразу крупно – балкон и четверо повешенных на нем полицейских, свисающих с каменной балюстрады. В своей угольно-черной форме и непроницаемых шлемах они напоминали инопланетян, внимательно изучающих место высадки. Еще какая-то крыша, снятая издали, телескопическим объективом, группа молодых экстремистов у парапета, которые, сбившись в кучку, обсуждали что-то, возбужденно жестикулируя. Лица их были неразличимы в облаке цифровых шумов, но на секунду Герману показалось, что там, в этой кучке, мелькнула физиономия Смольникова.
…Флаги, флаги – на крышах жилых высоток и административных зданий, с различной левой символикой и абракадаброй лозунгов, некоторые – уже подкопченные и простреленные. Темная улица, по тротуару ползет интеллигентного вида прохожий, деликатно приволакивая за собой синеватого цвета кишочки. Черный пылающий Ситроен, отсветы пламени в луже не то мазута, не то машинного масла на брусчатке. Снова кишки, только крупнее и неподвижные.
– Меня сейчас вырвет! – простонал Володя.
– Цыц, гадюка! – осадил его Жеребилов.
Одинокий стрелок, засевший в башенке-ротонде над зданием городской Думы, красивый оранжевый лёт трассирующих пуль в темноте. Какой-то поп в клобуке, веселые причесанные детишки за его спиной (видно, перепутали кадры). Пожарный со шлангом, в зубах тлеющая сигарета, вокруг летят вприпрыжку озорные автоматные очереди. Восковая блондинка в расстегнутой шубке, с пятном кетчупа на груди, левый туфель, розовый, лаковый, с блещущей маленькой пряжкой, слетел и валяется на проезжей части. Еще трупы, в разных позах и под разным соусом.
– Ну что там? Еще держать? – сдавленно прохрипел Юра со шкафа.
– Держать! Держать! – завопили все.
Неожиданно в кадре возник репортер с микрофоном в руке, бестрепетно стоящий посреди пустынного турского перекрестка. Округлой, мешковатой фигурой, чертами лица, но пуще всего усами, седыми и пышными, как у шнауцера, он чрезвычайно напоминал известного футбольного комментатора с местного телевидения, большого балагура и шутника. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это и есть тот самый комментатор. На его лице вечно светилась этакая придушенная плутоватая улыбка, которая, очевидно в силу профессиональной привычки, сопровождала его комментарий и здесь, на фоне турских пожарищ. Усы его что-то беззвучно бубнили в микрофон, голова согласно кивала, отвечая закадровому голосу в студии.
– Да чтоб тебя! – возопил Жеребилов. – Дайте же звук!
Бобышев сорвался с места и трахнул кулаком по телевизору. Усач немедленно сгинул с экрана, зато из динамика с оглушительным треском понеслись автоматные очереди, грохот далеких разрывов и вой полицейских сирен.
Двое санитаров в синих тужурках бегом несли через улицу носилки с телом обгоревшего человека. Пострадавший был совершенно черен и еще местами горел, но при этом спокойно показывал пальцем куда-то вдаль, в темноту, в безбрежность. Щуплый студентик с гранатометом: опустившись коленом на асфальт, пристраивает трубу на плече, целится, но падает, сраженный снайперской пулей. Пустыня, пальмы, долговязые негры-повстанцы деловито осматривают сбитый американский «Апач» (снова что-то не так с монтажом). Все эти кадры чередовались почти мгновенно, зато следующий был долгий, вдумчивый, почти голливудский: дребезжа всем корпусом и едва не разваливаясь на части, из переулка на площадь – какую именно, было неясно при свете одинокого фонаря – медленно выехал танк. Похрустывая гусеницами, он остановился и так же медленно, будто осматриваясь, крутанул приплюснутой башней. Пушка его слегка поднялась, выбирая за кадром невидимую цель, танк напыжился, ухнул и…
…И тут что-то с грохотом обвалилось в самой комнате: это Юра, не удержавшись, полетел со шкафа. Он до последнего крепился, сжимая антенну, но рука его затекла нестерпимо. Попытавшись переменить положение тела, он потерял равновесие и с тихим воплем сорвался вниз.
В комнате медленно оседала пыль, поднятая его падением. Изображение пропало, по экрану струилась мелкая черно-белая мишура. Юра, чудом ничего себе не сломавший, с ошалелым видом сидел на полу и пытался составить воедино половинки расколотой антенны. Тишина была очень твердая и тугая на ощупь: казалось, щелкни по ней пальцем – и зазвенит. В этой тишине особенно мрачно и внушительно прозвучали слова Табунщикова:
– Нет, – сказал он, неподвижно глядя в пустой экран. – Это не коммунисты. Самозванцы. Шпана.
5
После эфира все с гулом высыпали во двор, прочь из душной комнаты, из которой словно разом выкачали кислород.
Час был еще не поздний, солнце, наполовину скрытое облаками, только клонилось к закату, но Чекалин замер совсем по-ночному, угрюмо обдумывая случившееся. Притихли даже собаки и куры во дворах, мгновенно почуяв перемену в настроении людей. Во всем мире вдруг появилась какая-то значительность, и совсем по-новому, как еще не открытая, неведомая земля, смотрелись поля за рекой и всякая зримая даль в зыбких змеистых
