свыкнуться с мыслью, что вот, именно сейчас… в эту самую минуту… Эх, тут бы грянуть что-нибудь лихое, вагнеровское, с леденящим душу взлетом скрипичных смычков, с грозным уханьем тромбонов и труб, да жаль, возможности романистов куда скромнее, чем у всесильных богов театра и кино. Увы, под обложкой не спрячешь крошечную оркестровую яму с дюжиной музыкантов или хотя бы миниатюрный проигрыватель, который в нужный момент, хрипя и кашляя, царапая черный винил, выхаркнул бы в пространство громоздкий и завывающий «Полет валькирий»…
Для того чтобы описать смятение и беспорядок, которые охватили бабкин дом, нужно бы немного того вихря, что каждую осень, обычно в конце ноября, приготовляя наступление морозов, прокатывается по турской степи. Все метались по комнатам, как пчелы в разоренном улье, наталкивались друг на друга и не замечали этих столкновений.
– Да погодите вы! – успокаивал всех Жеребилов. – Может, еще не так серьезно всё!
Но никто не слушал его, да и сам он не верил тому, что говорил.
Тревога и беспорядок усугублялись еще и тем, что ничего, решительно ничего нельзя было выяснить до эфира. У всех вдруг начались проблемы со связью: никто не мог дозвониться домой, ни одно сообщение не отправлялось; Бобышев тщетно терзал планшет, пытаясь узнать подробности в интернете. Это обстоятельство само по себе было пугающим признаком. По радио больше ничего не сообщали. Вместо этого все станции, точно сговорившись, без остановки крутили самую беспечную музычку. В звуках пошлейшей попсы, как будто нарочно подобранной для такого случая, смутно слышалось что-то глумливое.
Все носились по дому в безуспешных попытках поймать сигнал. Время от времени он где-нибудь появлялся, но тут же снова пропадал, словно какой-то невидимый озорной чертенок перемещал его с места на место. Как только кто-нибудь объявлял, что у него есть «одна палочка», все галопом перебегали туда и поднимали мобильники вверх. Но хитер и проворен был маленький бес: «палочка», конечно же, немедленно исчезала.
Не участвовал в этом броуновском движении только Табунщиков. Он надолго куда-то пропал, а затем выплыл в комнату преображенный: гладко выбритый, без единой царапинки на щеках, в лучшем, сером с малиновой нитью костюме покойного агронома, мрачный и торжественный, будто гроб.
– Ты прям именинник, дядя Саша, – пошутил Бобышев.
– Я, может быть, всю жизнь ждал… – сказал Табунщиков дрогнувшим голосом, но не закончил и кособоко отошел в сторону.
Остальные замерли на мгновение, поглядев на него, но тотчас продолжили поиски сигнала.
Нечто подобное происходило в этот час по всему Чекалину и далеко за его пределами. Во всех турских селах, станицах и деревнях, в крошечных степных городках и на тихих, зарастающих травой полустанках, словом, всюду, куда сочился сигнал из захваченного турского телецентра (о чем будет подробно сказано ниже), в домах бушевали бури и происходили всевозможные маленькие катастрофы. Там, в этих домах, опрокидывались стулья и проливались борщи, там выкипали чайники и летела на пол выпавшая из рук посуда, там орущих детей запирали подальше, чтобы не мешали смотреть на завораживающую пляску четырех лебедей. Там немощный девяностолетний старик подползал к древней черно-белой «Смене», дрожащими пальцами крутил ручку настройки и жадно, жадно впивался красными сухими глазами в скачущее изображение; там молодой отчаянный попик, объятый внезапным порывом, карабкался по лесам недостроенной колокольни, чтобы грянуть в колокол и разнести тревожную весть по всему божьему свету. Бом! – сурово и печально разносилось вокруг. Бом! Всюду, где был жив хоть один свидетель далекого августовского путча, вдохновенные взбрыки четырех субтильных девиц в белом, вестниц не то смерти, не то пробуждения, вызывали священную дрожь и холод в конечностях. Одни испуганно крестились на икону в углу, другие радостно глядели в окошко.
4
В назначенный час все собрались у телевизора. Комната была просторна, но в эту минуту в ней стало почти тесно, столько напряжения и суеты исходило от каждого. Раздавались кашель, ерзанье, шиканье, треск рассохшейся мебели и скрипы половиц. Все это напоминало о тех временах, когда у точно таких же громоздких ящиков собирались большие дружные советские семьи. Как и тогда, глуховатый бабкин «Сапфир» стал объектом всеобщего притяжения, как бы центром мира, так что, будь предметы живыми, «Сапфир», несомненно, был бы глубоко тронут. Он умилился бы как дряхлый старичок-приживал, которого после долгих лет забвения и попреков нарядили в лучший костюм, усадили во главе стола и окружили заботой, вниманием и почетом. Сколько футбольных матчей посмотрели по этому ящику, сколько партийных съездов! А новогодние поздравления генсеков? А 25 декабря 1991-го и последние минуты существования Союза?.. О, многое, многое повидал он на своем веку, многому был бесстрастным свидетелем!
Табунщиков, важный и церемонный, как генерал, руководил настройкой антенны. Телевизор, по своему обыкновению, никак не хотел нормально принимать сигнал – по этой причине его вообще включали редко, только в часы непроходимейшей скуки. В довершение всего к вечеру испортилась погода, над Чекалином повисла громадная туча, и помехи усилились. Картинка скакала и дергалась, как в падучей, из динамика вырывались хрипы, шипение и свист.
– Так? – спрашивал Юра, перемещая антенну по комнате.
Он сменил уже с десяток позиций, поднимал «восьмерку» повыше, держал ее под углом, вставал на цыпочки, но все это без особого успеха. Сейчас Табунщиков загнал его на табурет, поставленный между телевизором и платяным шкафом. Трансляцию «Лебединого озера» с четверть часа назад внезапно прервали, и с экрана нескончаемым потоком полилась реклама хлопьев, подгузников, карамели, аэрофритюрниц с режимом запекания и без и даровой ипотеки под сорок процентов годовых. Фигляры разной степени продажности и таланта улыбались, пели, плясали и оголяли интимнейшие части своей души и тела, пытаясь навязать эти блага Табунщикову, который неласково поглядывал на них сквозь заросли своих бровей.
– Нет, со стула не берет, – сказал он с сомнением. – На шкаф, что ли, полезай.
– Никуда я не полезу! – огрызнулся Юра.
– И правильно! – зло поддакнул Табунщиков. – Толку с тебя как с козла молока. Дай лучше я!
– Ничего я не дам! – Юра вдруг вцепился в антенну.
– Ну так и полезай, если не дашь!
– А что, – приосанился Юра. – И полезу! Я боевой офицер… У меня два боевых ордена. Три!
– Правильно, Юра, – сказал Табунщиков примирительно. – Ты летчик, тебе и наверху быть. Вон, Володька тебя подсадит.
Общими усилиями Юру подсадили, и – о чудо! – на шкафу ему удалось поймать устойчивый сигнал. На экране возникла молодая дикторша в белом жакетике, с накрашенным, лживым и как бы косящим на сторону лицом, и стала что-то быстро зачитывать по бумажке.
– Замри!! – крикнули все, и Юра испуганно замер в неудобнейшей позе, вытянув руку с «восьмеркой» вперед.
