грустно заметил Герман.
– Ничего ты не знаешь! – уныло отмахнулся шкет. – Клин клином вышибают. Когда на земле становится слишком много зла, нужно еще большее зло, чтобы его одолеть. Что твое добро? Я к Машке всегда только по-доброму. Ни разу ей слова обидного не сказал, всегда заступался за нее. Сколько по морде за нее получал. И что взамен? Она мне даже за ручку себя подержать не дала. Ни разу. А пришел ты, про обнимашек своих рассказал, глазками красивыми зыркнул, и вот она уже твоя. И всегда женщины будут с теми, у кого язык хорошо подвешен, и глазки.
Он замолчал и потерся щекой о плечо. Снова заговорил воинственно:
– Мы пойдем на них… – он показал головой куда-то на запад, в сторону жаховского шоссе. – Они сидят себе там, в своей столице мира, такие чистые, красивые, счастливые… Ограбили весь мир и сидят на мешках с деньгами… И дети у них тоже чистые, красивые, спят себе в уютных постелях. А мы грязные, злые, никто нас не любит… – тут его голос совсем жалобно, по-детски, дрогнул. – Мы пойдем на них, потому что нельзя больше это терпеть!
– Слушай, шкет, – Герман в озарении поднял на него глаза. – Я вот что подумал… А ведь, может быть, ты этот самый Чингисхан и есть.
Тот угрюмо потянул носом.
– Я шкет, за мной никто не пойдет.
– Ничего… – Герман улыбнулся. – Подрастешь.
– Если у тебя ко мне всё, то уходи, – шкет как будто очнулся и с ненавистью посмотрел на него. – Проваливай вместе с ней! Чтобы духу вашего в Чекалине не было! А не то я ей дом подожгу. Я злой шкет, словами бросаться не буду.
– Ладно, – Герман сделал невнятный жест, выражающий жалость, и пошел к калитке.
– Я ее не люблю больше, так ей и передай! – крикнул шкет вдогонку, подавшись вперед и едва держась на краю навеса. – Уже три дня как не люблю! Так ей и передай!
2
Герман вышел на улицу озадаченный и ненадолго задержался у калитки, не сразу вспомнив, в какую сторону ему идти. Разговор произвел на него впечатление; может быть, потому, что в этот день всё как-то уж слишком сильно отзывалось в нем, даже несчастье покинутого шкета. И потом, было в этом пацаненке нечто, что вызывало в нем, почти против воли, смутную симпатию, не только жалость. Словам о поджоге он, конечно, не придал значения – слишком понятно было, чем они вызваны и чего стоят.
Пройдя по улице несколько шагов, он вдруг увидел Нату, идущую ему навстречу. Ната же, в свой черед увидев Германа, вздрогнула, очевидно, не ожидая встретить его здесь. Это навело его на мысль, что именно к нему-то она и шла.
Она была одета так, словно собиралась в церковь. Ее голову и плечи покрывал широкий темный платок с золотистой обшивкой-бахромой, очень ее красивший; строгая черная юбка доходила ей почти до щиколоток. Ната была трезва, это чувствовалось по ее походке, а еще по ясному блеску в глазах и виноватому выражению, с которым она опустила их, когда Герман на нее посмотрел. Пожалуй, только в эту минуту он по-настоящему понял, насколько Ната была хороша собой – не сейчас, конечно, а раньше, когда вероломство мужа еще не заставило ее обратиться к выпивке. В ее лице таилась как бы уполовиненная, разбавленная возрастом и алкоголем версия той красоты, которая сейчас так отчетливо проявилась – и еще ждала своего дальнейшего развития – в Маше.
– Ах, Герман, здравствуй, – сказала Ната смущенно. – А я к тебе направляюсь. Хотела с тобой поговорить… без нее, – она зябко повела худеньким телом и глубже сунула руки в карманы кофты.
Серая вязаная кофта, красивая, дорогая с виду, с большими желтыми пуговицами-полумесяцами, была из того тщательно и со вкусом подобранного, теперь уже понемногу ветшающего гардероба, на который она когда-то тратила все свои скромные музейные заработки.
– Я знаю, вы с Машей уходите… Ты не бойся, я удерживать вас не стану. И нотаций тоже не буду читать. Правильно, что уходите. Гиблое это место, поганое. Злое. Нечего ей здесь делать.
Она снова отвела глаза. Ей было нелегко говорить – казалось, весь тот стыд, что копился в ней в продолжение этих полутора месяцев, в минуты пьяных выходок, вдруг дал о себе знать.
– Ты, наверно, думаешь, что я пьяная тварь. Так оно, наверно, и есть, да не совсем… Вот, держи, вам пригодится.
Она вынула руку из кармана и протянула ему деньги, свернутые в цилиндр и перехваченные резинкой для волос. Цилиндр был тяжелый, тугой, и купюры все новенькие, крупного номинала – столько Герман отродясь в руках не держал. Он еще ничего не сказал, но Ната уже грозно посмотрела на него.
– И не вздумай отказываться, слышишь? Нечего! Это для Машки. Папаша ее все это время присылал, тайно. Она сама от него ничего бы не приняла, гордая слишком. Я себе оттуда ни копейки на выпивку не взяла, будь спокоен, – прибавила она зачем-то, хотя Герман был далек от подобной мысли. – Там и от меня есть кое-что, она не знает, откуда, да и не важно… На учебу ей собирала. Ты мужчина, у тебя пусть и будут.
Герман кивнул, неловко и благодарно. Лишние деньги им с Машей действительно не помешали бы.
Ната поежилась и сумрачно посмотрела вокруг.
– Скоро здесь камня на камне не останется, вот увидишь. Я почему-то это предчувствую.
– Кажется, сегодня день пророчеств, – грустно усмехнулся Герман.
– Ты не думай, я не брежу. Пьяные и больные – они тоньше других мир чувствуют, у них нервная система обнажена. Сделать ничего не могут, безвольные, жалкие, а чувствуют хорошо.
Герману хотелось поддержать ее, как-то рассеять ее мрачные мысли, но слова на ум приходили всё какие-то слабые, никудышные. Он молчал.
– Не обижай ее, – сказала Ната, по-прежнему не глядя на него. – Впрочем, что это я… Знаю, что не обидишь. Если встретите когда-нибудь папашу ее и эту… Гражину, передай, что я ее найду и глаза вырву. Ладно, свидимся еще.
И, повернувшись, она пошла в обратную сторону, на ходу плотнее запахивая платок.
Может, и правда собиралась в церковь?
Глава 14
Торжественные сборы
1
Вечером в Чекалине внезапно выключили свет, и их последний вечер здесь проходил во мраке, при завываниях ветра, который не шутя проверял на прочность крышу и стены машиного дома. Нигде вокруг, даже вдали, на трассе, не было видно ни огонька. Это невольно наводило на мысль, едва ли верную, но
