неизбежную в свете турских событий, что в соседнем Жахове, откуда в Чекалин поступало электричество, тоже грянула революция. Однако Герман и Маша, поглощенные сборами, а еще больше мыслями о завтрашнем дне, не пытались выяснить, так ли это. И потом, теперь, когда Великий поход был, наконец, так близок, внешние события, будь то жаховские или московские, почти перестали их интересовать. Даже если бы революция вдруг охватила весь земной шар, весть об этом только подстегнула бы их обоих. Все швартовы были уже отданы и сердце рвалось на свободу, в степи, прочь из этого мраком охваченного мира.
По всему дому горели свечи, стоящие где в подсвечниках, а где просто на блюдце, в лужицах подтаявшего воска. В сущности, свет нужен был только в некоторых комнатах и явно в меньшем количестве, но Ната рассудила иначе. Когда в доме вдруг погасло электричество и такая же тьма воцарилась по всей округе за окном, она зажгла свечи на кухне, в прихожей и кабинете машиного отца и как будто удовлетворилась этим, но потом задумалась, блеснула глазами и распечатала еще одну коробку свечей. В порыве какого-то не то вдохновения, не то просто веселого буйства она принялась зажигать их одну за другой и ставить на полках, подоконниках и шкафах, даже там, куда сегодня совсем не заглядывали. Повсюду дрожали на сквозняке десятки огней, и все комнаты, в том числе и пустующие, были полны блуждающих теней. Минутами это вызывало у всех троих ощущение некоторой нереальности происходящего и в то же время придавало вечеру необычайную торжественность.
Едва Герман вошел, как попал в настоящий маленький ураган, поднятый суетящейся Машей. Центром его была прихожая, где стоял ее рюкзак и лежала сложенная в аккуратные стопки одежда; здесь же возвышалась груда снаряжения ее отца. Собирая вещи, Маша вихрем носилась по комнатам; как это часто бывает в такие моменты, многие нужные предметы оказывались не там, где им следовало находиться, и никак не откликались на ее призыв. Она была взвинчена и серьезна, поминутно сверялась со списком, наспех составленным на бумажке, поминутно же вносила в него правку (так что список этот наконец, кругом исчерканный, стал совершенно нечитаем), отвергала одни, уже отобранные вещи и искала им на замену другие, более подходящие.
– Свитер мой положила? С горлом? – пробегая, кричала она матери.
– И выстирала, и выгладила, и положила! – весело отвечала Ната.
– А ножницы? Не те, не те! – Маша нервно показывала куда-то. – Большие!
– И ножницы!
Ната с самого начала присутствовала при сборах и принимала в них посильное участие. Несмотря на то что скоро ей предстояло надолго, может быть, навсегда проститься с дочерью, к вечеру ее настроение изменилось к лучшему; что-то светлое, даже благостное появилось в ее лице. Дух странничества, по-видимому, захватил и ее, но если в Маше подготовка отзывалась нервозностью и беготней, то в Нате – как бы тихим сиянием, так, будто именно ей завтра предстояло отправиться в кругосветное путешествие.
– Это куда ж вы? Сразу в Америку? – поинтересовалась она, лукаво поглядев на Германа.
Видно, ей уже было что-то известно – по крайней мере, в виде догадки. Герман переглянулся с Машей, но та решительно повела головой: нет, не говорила. Удивляться, впрочем, не приходилось: за эти полтора месяца Ната, конечно, могла слышать обрывки их разговоров о Великом походе и составить себе общее представление об их планах.
– Нет, сначала на Урал, к дяде моему, – хмуро-уклончиво ответил Герман. – А там по обстоятельствам…
Но вместе с тем радостным оживлением, которое владело Натой, в ней проглядывало еще какое-то крохотное смятеньице, которому она долго не давала воли. Наконец, после некоторой борьбы с собой она спросила с виноватой улыбкой:
– Дети, а вы не будете меня презирать, если я немножечко выпью?
Маша недобро посмотрела на мать. Но Герман вступился – взглядом попросил ее быть снисходительнее.
– Не будем, Ната, не будем, – ответил он за двоих.
Ната мигом упорхнула и вернулась со стаканом чего-то прозрачного, от которого разливался вокруг крепкий лимонный дух. Спиртное она давно уже не хранила на кухне, а прятала его, и притом весьма искусно, в различных тайниках, во избежание актов вандализма со стороны Маши, которая имела досадную привычку выливать в раковину найденные бутылки. Несколько раз в течение вечера Ната тихонько исчезала и возвращалась все больше навеселе, при молчаливом соучастии Германа, отвлекавшего внимание Маши.
Дом между тем продолжал наполняться топотом, криками и суетой. Все дверцы были распахнуты, все ящики выдвинуты, всюду шлейфом стояла пыль. При этом случались приятные и неожиданные находки: предметы, давно считавшиеся утраченными, вдруг являлись на свет. Тут была найдена серебряная сережка Наты, старинная, витая, с маленьким розовым турмалином, здесь – детская флейта Маши, деревянная, сложного устройства, с каким-то хитрым немецким приспособлением, подаренная заезжим родственником лет восемь тому назад, там – наручные часы (еще идущие!) беглого отца семейства, тоже чей-то подарок, которые он почему-то не любил и всё норовил засунуть куда-нибудь подальше.
Пока Маша носилась по дому, Герман произвел ревизию вещей, собранных ею в поход. Больше половины из них он забраковал, несмотря на возмущенные протесты с ее стороны: всей этой необъятной груды хватило бы на три больших туристических рюкзака. В конце концов Маша покорилась и насупившись наблюдала за отбором, но все равно то и дело срывалась в поисках «очень-очень нужной» вещи. Время от времени вспархивала и Ната.
– А фен? Фен возьмете? – спрашивала она, заглядывая с робкой улыбкой.
– Нет, Ната, – вздыхал Герман. – Не возьмем.
Он также внимательно осмотрел снаряжение. Маша свалила в кучу все, что нашла, включая карабины и ледорубы, но Герман отобрал лишь самое необходимое. Посидев над кучей, он оставил только югославскую палатку, два теплых пуховых спальника, примус, подвесной фонарь, легкую и прочную походную посуду.
…Возбуждение росло, крепчало в воздухе. Огоньки свечей склонялись в разные стороны, колеблемые то сквозняком, то порывами ветра, который поднимала на бегу суетившаяся Маша. За окном молчал притихший Чекалин, страшный и одновременно праздничный, как в морозную новогоднюю ночь. Что-то ворочалось в нем, ревело, шумно рвалось на части – это воздушные рати хозяйничали во мраке опустевших садов. Недалеко, через улицу, в окне вдруг загорелся свет, но одинокий, единственный на всю округу – там заработал, чуть слышно гудя, бензиновый генератор.
Ната долго пропадала где-то, а потом вплыла на кухню с бутылкой красного вина в руках. Она глядела на нее с выражением близорукой растерянности, словно пыталась прочитать что-то очень мелкое на этикетке.
– Вот, – объявила она, горестно улыбнувшись. – В кладовой нашла, в ящике с
