тальк, шероховатые меловые скалы. Это была миниатюрная версия горного хребта, игрушечный Кавказ или Гималаи, которые какой-нибудь великан запросто мог бы унести под мышкой. Но даже и такой, не вполне настоящий с великанской точки зрения, кряж все равно завораживал взгляд. Причиной тому была оптическая иллюзия, вызванная белым цветом скал, из-за которого невысокие, но мнимо-заснеженные вершины выглядели как весьма отдаленные и величественные горные пики. По склону Медвежьей, высшей точки гряды, стекала в распадок тонкая, почти неразличимая издали струйка одноименного ручья. Там, на этой вершине, Герман стоял не раз. Воспоминание об этих восхождениях вызвало радостный толчок в его груди, и сейчас, увидев ее снова, он тотчас решил: вот там-то они и перевалят через кряж.
Солнце уже достаточно поднялось, и вся местность, видная с косогора, ослепительно играла светом. Блестели далекие подтопленные низины, чешуйчато сверкала речка, продернутая среди узких обрывистых берегов. Насыщенный паром воздух был плотен, белёс и бродил над равниной густым трепещущим облаком.
Когда они смотрели на степь из Чекалина, пространство, лежащее за рекой, казалось им нетронутым цивилизацией, так что мнилось: чуть только отойдешь подальше – и увидишь в траве отпечатки копыт тамерлановой конницы. Но действительность подвела и здесь, как подводит почти всюду. Вскоре им начали попадаться следы этой самой цивилизации, и притом, увы, в самых грубых ее формах – ржавые бочки с полустертым названием известной нефтяной компании, торчащие из высоких зарослей кипрея и осота, какие-то бурые железки неясного происхождения, кучи перекопанной земли, снова бочки… На одной поляне бочек было так много, что земля вокруг, пропитанная ржавчиной и химикатами, ничего не родила. Промелькнула в траве заброшенная узкоколейка, затем еще одна, с рельсами странного красноватого оттенка (она вела в никуда, обрываясь на краю заболоченного оврага). Как остов динозавра, выглядывала из бурьяна старинная носовая решетка паровоза, под которой скользили, играя в догонялки, маленькие юркие ящерицы.
…Сон на глазах разваливался, стремительно теряя свою правдоподобность. Воображение Германа всячески изворачивалось, стараясь оправдать или хотя бы сгладить его нелепости, но они продолжали нарастать. Так, совсем уж глупо смотрелся киоск, в котором высокий равнодушный кавказец торговал плюшевыми медведями трех или четырех цветов (и Герман поймал-таки себя на мысли, что нужно купить Маше медведя, иначе наверняка обидится). Затем и само сновидение, как бы устав сочинять самое себя, начало осыпаться и трескаться по швам. Медленно отделились от земли и воспарили в воздух кусты, холмы оплывали и зыбко наслаивались друг на друга, как картинки в калейдоскопе. Еще чуть-чуть, и сон растаял бы и сменился другим, но почти сверхъестественным усилием Герман сумел удержать его от распада. Это усилие дорого стоило Герману, но он чувствовал, что непременно должен смотреть его дальше, иначе случится что-то страшное. От усилия швы сна снова сошлись, и мгновенно исчезли все нелепости (главное – киоск с его совершенно ненужными медведями). Снова встал на место Салтовский кряж и зазвучала звонкая песнь кузнечика в траве. Но вместе с тем сновидение стало как будто тревожнее, и разом ушла из него прежняя легкокрылая безмятежность.
Впереди зазмеилась тропинка, круто спускавшаяся к реке. Внизу, в тени раскидистых ив, густо нависающих над водой, стояла женщина в черной штормовке, с длинной коленчатой удочкой в руке. Увидев ее, Герман и Маша тотчас свернули на тропинку. Поддерживая друг друга на скользком склоне, они спустились и в нерешительности замерли на берегу. Женщина едва обратила на них внимание.
После некоторой заминки Герман узнал в ней свою покойную преподавательницу, Ольгу Виссарионовну Черткову, «старую большевичку», еще недавно бывшую грозой и живой притчей его факультета. Это она когда-то сказала те слова про лучших людей, запавшие ему в душу. Здесь, в реальности сна, Черткова ничуть не изменилась: тот же простой, неженственный пучок волос на затылке, то же суровое пожатие плотно сомкнутых губ; только штормовка, мужская, поношенная и весьма широкая ей в плечах, была явно наспех подобрана костюмером.
Она удила рыбу на узком песчаном мыске, недалеко вдававшемся в воду. Снасть у нее была самая незатейливая, с такой обычно рыбачат деревенские мальчишки: бамбуковая удочка с медными кольцами на стыках, жестянка с червями, старенький капроновый сачок. На земле, в раскрытом саквояже, полном мутноватой речной воды, плескалось несколько мелких карпов. Маша в этот саквояж все время украдкой заглядывала, не то считая карпов, не то порываясь выпустить их на свободу.
Вода негромко журчала на мелководье, огибая заросли камыша. Место было хорошее, удобное: и от ветра защищено, и сверху, с поля, почти не видно. Герману подумалось, что неплохо бы поставить палатку здесь, рядом с Ольгой Виссарионовной. Все это их путешествие вдруг начало представляться ему полным опасностей и угроз, а от старой преподавательницы исходило ощущение надежности и какой-то спокойной, мудрой силы, какое в детстве исходило от родителей.
Поплавок безжизненно торчал из воды, но вдруг, потянув на себя удилище, Черткова вытащила, и притом без всяких усилий, средних размеров карпа. Собратья его тревожно заерзали в саквояже – это Маша осторожно трогала их тростинкой. Тельце у карпа было обычное, рыбье, а вот глаза – кошачьи, с маленьким хитрым вертикальным зрачком. Герман эти глаза немедленно узнал, с легким подскоком вмиг затосковавшего сердца: такие же были у Рябчика, его старого кота, погибшего летом на родительской даче. Рябчик не дергался, а совершенно смирно висел на леске, с типично кошачьим, ласковым любопытством озирая горний, надводный, неведомый мир.
– Самые лучшие люди, Гера, проходят по земле незамеченными, – сказала Черткова, поглядев на него с печальной вескостью, как когда-то на защите курсовой.
– А мы незаметно, – робко подала голос Маша. – Правда же, Гера? Мы незаметно пройдем. Никто не увидит.
Маша чувствовала, что от этой женщины как будто зависит судьба их похода, и сильно тушевалась перед ней. Та чуть наморщила губы в усмешке.
– Не торопись, девочка. Мало пройти через мир незаметно, нужно еще дело свое исполнить. А так выходит, беглецы вы оба, и нету от вас миру никакой пользы.
С треском покрутив ручку катушки, она слегка подтянула леску и Рябчика на ней. Тот озорно мигал и щурился на свет.
– Нужно дело свое исполнить, – важно повторила Черткова. – А уж тогда можно и в путь. Впрочем, вам и в дороге дело всегда найдется.
– И что же нужно делать? – спросил Герман в смущении.
Он-то думал, можно идти себе без оглядки, а тут вдруг какое-то дело, и еще неизвестно, насколько оно может их задержать.
– Как что? – Черткова строго и даже несколько изумленно подняла на него глаза. – Землю копать!
– Бррр! – подскочил на удочке Рябчик,
